-- Какъ это ты ухитрился убить его въ такой чащѣ?
-- Да, вотъ подивитесь-ка! Какъ отъ васъ отошелъ, да опять хотѣлъ звать Армиду,-- вижу, она стоитъ. Я давай ломиться что есть мочи. Тибо, тибо! кричу; а она какъ вкопанная. Подошелъ -- большой смородиный кустъ. Пиль! кричу... Вырвался вальдшнепъ и за дерево. Я заметался туда, сюда -- никакъ нельзя: чаща, не видать. На счастье между вѣтвями большая прогалея; только онъ хотѣлъ протянуть черезъ нее, я его тутъ и подцѣпилъ, голубчика. Такъ клубкомъ и свалился. Подхожу -- ни однимъ перомъ не шевелитъ.
-- Ловко пришлось.
-- Что, батюшка? Скажете, и теперь не сравнялся съ вами? Ваншлепъ-то не дергачу чета: я васъ обстрѣлялъ.
-- Не радуйся прежде времени: цыплятъ по осени считаютъ.
-- Вотъ его и въ торока долгоносую животину; вишь зенки-то выпучилъ!.. Ну, теперь на Вязовикъ пойдемте, утокъ шерстить; да потихоньку: вѣдь первыя-то озерины близехонько, проговорилъ Абрамъ скороговоркой и шепотомъ.
IV.
Абрамъ имѣлъ прежде необыкновенное пристрастіе къ утиной охотѣ. Не было для него потѣхи болѣе веселой и пріятной, какъ въ глухомъ, заплывшемъ тиною, травянистомъ озеркѣ травить русскою собакою линяковъ. Тутъ онъ исполнялся весь охотничьей страстью. По поясъ въ водѣ или, правильнѣе, въ грязи, съ острогою {Въ пришекснинскихъ мѣстахъ молодыхъ утокъ и молодыхъ утятъ бьютъ острогою, нѣсколько похожею на острогу, употребляемую при лученіи рыбы.} въ рукѣ, не обращая вниманія ни на томящій лѣтній зной, ни на комаровъ, тучами опускающихся на его смуглую кожу, залѣзающихъ въ уши, за уши, въ ноздри и глаза, ни на слѣпней, кусающихъ въ-кровь, онъ дѣйствуетъ бывало и на право и на лѣво съ необыкновенною ловкостью и смѣтливостью смертоноснымъ для утокъ оружіемъ. Неизмѣннымъ товарищемъ его въ этихъ подвигахъ былъ Злобный -- любимая его собака. Она выгоняла ему линяковъ и утокъ изъ густой осоки, съ кочковатыхъ береговъ на средину озерка, гдѣ Абрамъ уже и расправлялся съ ними по своему. Около половины іюля, въ пору линьки селезней и оперенія молодыхъ, число несчастныхъ жертвъ Абрама, безчестно имъ побіенныхъ, восходило до весьма значительной цифры. Цѣлую ношу иногда тащитъ онъ домой и только что успѣетъ сложить ее, какъ уже и пустится въ похвальбу своей доблестной удали. Въ послѣдствіи онъ познакомился съ болѣе интересною охотою:-- началъ стрѣлять въ лётъ, сошелся съ охотниками любителями, рискнулъ было похвастать предъ ними успѣхами въ охотѣ на утокъ, да и осѣкся: тѣ на первыхъ же порахъ осмѣяли эту страсть и прозвали его утятникомъ, уткодавомъ. Это заставило его мало по малу отстать отъ охоты на утокъ съ острогой и дворняшкой; но въ душѣ онъ все-таки таилъ къ ней теплое чувство и хотя уже стыдился высказываться, однако же уточка кряковая и шилохвость были для него знатною добычею, изъ которой можно изготовить прекрасную кашицу съ овсяными крупами, что было любимымъ кушаньемъ Абрама.
Узенькой, полузаросшей тропочкой, пролегавшей лѣсною чащею, тихонько подошли мы къ вершинѣ Вязовика. Вязовикъ -- крутоберегій, омутистый ручей, затянутый болотными растеніями,-- аиромъ, рѣзцомъ, частухой и широколиственными лопухами. По берегамъ его густо разрослись черемушникъ, малинникъ, ежевичникъ, смородинникъ и корьевина, свѣсясь къ водѣ непроницаемымъ шатромъ. Утки любятъ Вязовиковъ. Имъ привольно жировать подъ густою нависелью, щелучить мутную воду и укрываться въ длинной, косматой осокѣ, растущей подъ берегами. Тутъ и стрѣлять ихъ ловко: изъ подъ берега, изъ подъ самыхъ ногъ, свѣчей поднимается тяжелый кряковень, и какъ, бывало, шарахнешь его изъ коротенькаго ружьеца, то не одинъ разъ перевернется онъ въ воздухѣ, и, заломивъ крылья, шлепнется въ воду и ужъ не шевельнется, а только покачивается слегка волненіемъ, происшедшимъ отъ его паденія. Я пошелъ по правой, Абрамъ по лѣвой сторонѣ. Армиду пустили въ кусты.. Легкимъ посвистываніемъ и иногда шепотомъ произносимыми словами: ищи, ищи! шаршь, шаршь! понукалъ Абрамъ собаку и зорко слѣдилъ за ея искомъ.
Первый омутъ намъ не далъ ничего. На протокѣ во второй омутъ собака остановилась.