Отъ природы сухощавый, слабосильный, маленькій ростомъ -- Александръ Михайловичъ переноситъ неимовѣрные труды и тяжести на охотѣ. Отправляясь на поле куда-нибудь подальше дни на два, на три, тащитъ онъ въ лѣтній зной не поморщившись слѣдующій запасъ: жестянку съ сахаромъ, жестянку съ чаемъ, вмѣстительный стаканъ, порохъ и дробь запасные, сухарики и попутники -- все уложенное въ просторный, увѣсистый ягтажъ. На кушакѣ у него виситъ мѣдный чайникъ, за кушакомъ заткнутъ топорикъ, а за плечами на ремняхъ закинута скатанная офицерская парусинная палатка. Это онъ отправляется на легкѣ въ отхожее поле. Пришедши на мѣсто, онъ разбиваетъ въ избранномъ пунктѣ палатку, спитъ въ ней по ночамъ и нѣжится въ полдневный зной.
VI.
Да извинятъ меня за отступленіе, сдѣланное по поводу почтеннаго моего друга, Александра Михайловича. Охотничьи способности его такъ замѣчательны, что я не утерпѣлъ, чтобъ не познакомить съ ними при теперешнемъ случаѣ собратовъ по искусству и по страсти. Затѣмъ продолжаю начатый разсказъ. Безъ замѣчательныхъ особенностей докончили мы обходъ Вязовика, убивъ еще по парѣ утокъ, и сдѣлавъ нѣсколько пуделей по чиркамъ. Солнце своротило съ полудня. Потребность отдыха и пищи становилась ощутительною.
На маленькомъ пригоркѣ, подъ тѣнью стога и вѣтвистой ивы, расположились мы для подкрѣпленія своихъ силъ. Открыто разстилался предъ нами широкій лугъ со множествомъ стоговъ, въ безпорядкѣ разбросанныхъ и тамъ и сямъ. Это Шуйгскіе Чисти. Посрединѣ ихъ извивалась тинистая рѣчка Шуйга; а за нею темнѣлъ вдали сплошной грядою хвойный лѣсъ. Небо было чисто, только на горизонтѣ сѣвера столпилось нѣсколько кучевыхъ облаковъ, фантастически выдвинувшихся на подобіе отдаленныхъ горъ, увѣнчанныхъ снѣговыми вершинами. Какъ горы же стояли они неподвижно и неизмѣнчиво. Въ воздухѣ ни малѣйшаго вѣтерка: грудь дышала легко и свободно. Неутомимые путешественники-пауки плыли на своихъ воздушныхъ гондолахъ куда-то, въ невѣдомыя страны. Скоро ли они найдутъ конецъ своему путешествію, и гдѣ онъ, этотъ конецъ?!. Господи! какой широкій просторъ, какая безграничность міра!..
-- Что, усталъ? спросилъ я Абрама, съ завиднымъ апетитомъ уписывающаго пирогъ сметанникъ и яйца въ густую.
-- Устать-то не усталъ, а проголодался таки порядочно.
-- Это я вижу.
-- Оно червячка-то заморить такъ лучше,-- животъ не бранится.
-- Конечно лучше. Вонъ какой-то охотникъ бредетъ.
Отъ Шуйги приближался къ намъ высокаго роста человѣкъ съ ружьемъ и русскою собакою.