-- Нѣтъ не налетѣли. Пріѣхалъ я, видишь ты, на боръ-то въ легонькой лодочкѣ, одинъ въ ночёвку. Съ вечера забрался на токъ и просидѣлъ до самаго утра -- все ждалъ слету: ни одинъ глухарь даже крыльями не прохлопоталъ. Солнышко ужъ высоконько поднялось, какъ пошелъ я рябчиковъ искать. Только эдакъ иду около заливы-то, да насвистываю въ дудку; вижу пара глухихъ тетерь сидитъ на осинѣ. Подходить никакимъ манеромъ нельзя -- осину поняло водой; я взялъ, разболокся до-нага и побрелъ. Вода такая холоднѣющая, въ иныхъ мѣстахъ даже со снѣгомъ и все глубже да глубже; а я, знай себѣ, бреду да бреду; подбрелъ я къ нимъ этакъ сажень на пятнадцать, приложился, ударилъ по нижней, свалилась; а другая и пересѣла еще туда дальше, на ель. Зарядилъ я ружье изъ запаснаго патрона и побрелъ къ ней подбираться. Тутъ привелось брести очень глубоко, до подмышекъ доходило, за то и подошелъ же я подъ самую ель, на которой сидѣла тетеря, прямо стрѣлять привелось, какъ упала съ ели, такъ меня брызгами и окатило. Возвратился на боръ, сейчасъ развелъ пажогъ, и давай отогрѣваться.
-- Ну, братъ, Абраха, истошникъ-же ты! одобрительно воскликнулъ Голубевъ.
-- Будешь, братъ, истошникомъ, какъ охота-то словно ржа желѣзо ѣстъ: ни днемъ ни ночью покою не даетъ.
За этимъ послѣдовало разсужденіе, что такое охота значитъ и какъ она иной разъ бываетъ хуже неволи.
Вскорѣ мы вышли на Шексну, именно на ту ея часть, гдѣ она называется Простью. Прость -- это проказы природы, прихотливое образованіе новаго русла. Лѣтъ около ста тому назадъ, какъ разсказываетъ преданіе, тутъ не было рѣки; но пролегалъ очень неглубокій логъ, по которому въ весенніе разливы было сильное проносное теченіе. Рѣка же шла лѣвѣе, огибала мысъ верстъ на тридцать и, возвратившись очень близко къ своему повороту, продолжала течь далѣе уже прямыми плесами. Время отъ времени дѣйствіемъ весеннихъ водъ логъ все болѣе и болѣе углублялся, все болѣе и болѣе готовился сдѣлаться ложемъ рѣки и, наконецъ, принявъ совершенно воды Шексны, понесъ ихъ съ неимовѣрною быстриною между своими крутыми, обрывистыми берегами. И вотъ этотъ новый каналъ, прорытый самою природою, почему-то началъ называться Простью. Старое же русло заполоскало пескомъ и иломъ, съузило до степени маленькой рѣчки, заглушило ракитникомъ и оно получило названіе глухой рѣки Шексны. Прость мысаста, извилиста и узка. Подъ быстриною, въ заводяхъ, любятъ становать въ ней крупныя окуни и рѣзвые паланы. Въ былое время я проводилъ здѣсь цѣлые дни, тѣшась уженьемъ рыбы.
Долго шли мы молча по берегу рѣки. Густой мракъ, спустившійся на землю, непроницаемымъ покровомъ одѣлъ окрестности -- и воцарилась глубокая тишина. Вдругъ Абрамъ откашлянулъ и затянулъ свою любимую:
Не ясенъ-то ли соколъ по горамъ леталъ,
По горамъ леталъ, лебедей искалъ...
Побѣжали грустные звуки свободно и легко, и, дрожа и замирая, разлились въ безмолвіи ночи. Чудные ихъ переливы нескончаемо длились и просились въ душу, плыли все вдаль, все вдаль -- и повторялись тамъ, въ этой дали, отголосками такихъ же унылыхъ замирающихъ звуковъ.
Вотъ въ Кершинѣ мелькнули огоньки и въ нѣсколько голосовъ залаяли собаки. Здѣсь ждалъ усталыхъ охотниковъ теплый пріютъ и искренность родной семьи.