-- Такъ и улетѣлъ?
-- И улетѣлъ!
-- Досадно было?
-- Какъ же не досадно? Дѣло-то вышло диковинное, небывалое. Сами посудите-сколько времени лежалъ чуть живъ и улетѣлъ! Ну, хоть бы я стрѣлялъ его далеко, ранилъ; а то близехонько И изъ какого ружья!. Вѣдь тетерева-то я убилъ шаговъ въ семдесятъ -- не совстрепенулся!
-- Что же зѣвалъ? ну, другой бы разъ въ него.
-- Не чаялъ я въ проклятомъ такой совѣсти; а то гдѣ-бы не хватить? Не въ-домекъ дураку, что крылья цѣлы: гдѣ, молъ, улетѣть: мой, да и все тутъ! а убѣжать некуда. Ужъ такая оплошка.
-- Дрянь дѣло, Абрамъ; часто случаются съ тобой такія оплошки.
-- Ну, случись въ другой разъ -- не дамъ маха. Съ недѣлю или съ полторы послѣ этова, сидѣлъ я въ шалашѣ на току у озера. Передъ солнечнымъ восходомъ густой туманъ сдѣлался: такъ и стелется по озеру. Вотъ въ туманѣ и вижу, что-то шагаетъ большое такое. Знатно, думаю, жаравь... Попался же проклятый! я изъ одного ствола -- бацъ! Палъ, потомъ справился и ну бѣжать. Я изъ другова -- свалился. Подхожу брать: что за чудо? Такой диковинной птицы отродясь невидывалъ: жаравь не жаравь, цапля не цапля; вся искрасна, словно ржавчиной покрыта; носина большущій и долгоногая, а на грудинѣ борода. Принесъ домой,-- говорятъ -- зыпь какая-то.
-- Какая зыпь! Выпь развѣ?
-- Выпь, что-ли; кто ее знаетъ. Такая чудная птица. Степанъ Иванычъ говоритъ: зажарьте -- ѣсть стану, самое скусное мясо. Стали потрошить; а въ ней ящерицы, лягушки и всякая гадина. Нашу Ѳедору съ души смутило. Такъ и бросили.