-- А вотъ, слушайте, до чего дойдетъ. Солнышко закатилось чисто. Тишь такая. Мы на большую Сосновицу. Котелокъ съ собой: братъ Петря развелъ огонь и сталъ гошить кашицу изъ тетерьки. Со мной была рябчиковая дудка. Дай, молъ, я пройдусь вдоль гривы-то: не отзовется-ли гдѣ рябчикъ. Пошелъ и посвистываю себѣ съ перемежкой. Слышу, откликнулся. Я еще -- еще откликнулся. Я еще -- а онъ ко мнѣ и летитъ, сѣлъ на землю, да кругъ меня такъ и бѣгаетъ, такъ и топорщится; хвостъ распустилъ, какъ индѣй, да с-одново такъ и насвистываетъ, такъ и насвистываетъ. Изгодилась тутъ чистовинка; онъ выбѣжалъ на нее и остановился; оглядѣлъ меня и стрекочетъ. А стрѣлять таково хорошо и близко: я приложился -- бацъ! промахъ! Умирать полетѣлъ! Какая же досада взяла! Омѣрялъ -- всего тридцать шаговъ. Плюнулъ и изругался -- грѣшный человѣкъ! Ужъ эти мнѣ старыя вѣдьмы: попадутся на встрѣчу -- николи пути не бываетъ. Пошелъ назадъ къ огню и давай окуриваться богородской травой...
-- Откуда же ты ее взялъ?
-- Запасено было давно: года три, какъ въ аптекѣ въ Ярославлѣ на пятачекъ купилъ и кажинный разъ съ собой бралъ, пока вся не вышла. Говорятъ, отъ призору-то она больно пользительна.
-- Окурился, да и за рябчиками?
-- Нѣтъ, ужъ было поздно; къ тому же и проголодался сильно, не до рябчиковъ!.. Сѣли съ братомъ за кашицу -- медовымъ кушаньемъ показалась: такъ напузырились, что на поди...
-- Гдѣ же журавль?
-- Вы погодите! Вотъ, думаю, завтра будетъ утро важное; на сушу слетятся токовать тетеревьё, робѣть нечего -- сдѣлать шалашъ въ пригодномъ мѣстѣ, да и забраться въ него на ночевку. Въ Сосновицахъ широко, да и лѣсно; дай поѣду на Оленьевскіе сугривки! Петря остался въ Сосновицахъ, а я нарубилъ ельнику для шалаша, да и маршъ-прямо на тотъ островокъ, что на которомъ грива-то, да еще по срединѣ три большія осины. Промежъ ихъ сдѣлалъ я себѣ важнѣющій шалашъ и завалился спать. Долго-ли, коротко-ли я спалъ, ужъ не знаю; только ранехонько еще, лишь занялась заря, разбудилъ меня тетеревъ: какъ чувыкнетъ, проклятый, надъ самымъ ухомъ -- я такъ и вскочилъ. Осмотрѣлъ: вижу,-- сидитъ на дорожкѣ (отъ шалаша-то вдоль гривы шла прямая дорожка) и началъ керкать... Керкалъ, керкалъ и затоковалъ, близехонько отъ меня, сажени въ три. Я не билъ: за чѣмъ, молъ, его бить: токовикъ, можетъ -- назоветъ много. Опять прилегъ; не сплю, слушаю -- не прилетятъ-ли къ токовику.
Вдругъ захлопотало; тетеря... да и угораздилъ ее прахъ сѣсть на мой шалашъ. Что тутъ дѣлать? Боюсь, пошевелиться,-- шалашъ низехонный -- услышитъ, улетитъ... И случись же грѣхъ такой: захотѣлось мнѣ на ту пору чихнуть. Я крѣпиться... Нѣтъ, приспичило, не въ терпежъ. Я мизинцы въ ноздри заткнулъ на-плотно. Не тутъ-то было: свербитъ въ носу, да и конецъ дѣлу. Бился, бился,-- чтожъ бы вы могли думать?-- вѣдь не могъ утерпѣть: чихнулъ-таки-чихнулъ, проклятая сила... Улетѣла тетеря. А токовикъ жаромъ жаритъ. Прилетѣлъ тетеревъ, сѣлъ на осину -- этого срѣзалъ, мой! Потомъ еще тетеря, на осину же; тоже моя. Вдругъ, откуда ни возьмись, два жаравля -- бухъ къ самому шалашу: одинъ за осину -- не видать; другой на дорожку -- весь на-чистѣ! Въ ту пору со мной были два ружья: мое, да ваше персидское, кремневое, что казна въ серебрѣ. Ружье харчистое, бьетъ славно. Дай, думаю, цапну изъ этого смертодава. Приложился вѣрно; да и что тутъ не вѣрно: цѣлая мостина саженъ въ двѣнадцать: чему тутъ быть? разражу, думаю. Бацъ! палъ журавль. Другой полетѣлъ. Потомъ воротился назадъ и началъ летать вокругъ; а самъ кричитъ въ одну душу! Самецъ должно быть. Разъ пять облетѣлъ вокругъ гривы да и потянулъ къ Сосновицамъ. Токовикъ мой не слетѣлъ: знай себѣ наяриваетъ, только отдался отъ шалаша-то подальше. Я высматриваю, какъ бы мнѣ и его убить. Нельзя, за кустомъ пришелся; чуть видно -- чернѣетъ!.. Жаравь трепещется. Началъ вставать, а силы-то нѣтъ: встанетъ, да падетъ, встанетъ, да падетъ... Бился, бился -- поднялся кое-какъ на одну ногу, стоитъ, ощипывается своимъ долгимъ-то носомъ. Тѣмъ временемъ тетеревъ выбрался на дорожку. Я изъ персидскаго же, поминовавъ жаравля, бацъ въ тетерева,-- перевернулся! А того, проклятаго, вдругъ какъ будто кто сзади-то кнутомъ дернулъ: замахалъ, замахалъ крыльями, да и поднялся, да и полетѣлъ и полетѣлъ... только я его и видалъ. Я такъ и остолбенѣлъ: ну, молъ, оказія!.. не даровое это! нечисто!
-- Ужъ не лѣшій-ли, по твоему, былъ журавль?
-- Грѣшникъ, что таить: этакъ и подумалъ...