Понятіе о министерствѣ, какъ о собраніи лицъ, единодушныхъ между собою и поддерживаемыхъ большинствомъ палаты общинъ, принадлежало къ числу неизбѣжныхъ, логическихъ послѣдствій революціи 1688 года. Необходимость такого министерства чувствовалась еще прежде нежели была сознана. До революціи, совѣтники короны не составляли одного цѣлаго, не были соединены между собою никакою внутреннею связью. Они дѣйствовали независимо, отдѣльно другъ отъ друга, не оказывали другъ другу никакой взаимной поддержки, не считали себя солидарными передъ страною, часто даже избирались изъ среды различныхъ политическихъ партій. Вильгельмъ III, вступивъ на престолъ, послѣдовалъ въ этомъ отношеніи примѣру своихъ предшественниковъ. Онъ составилъ министерство изъ самыхъ разнородныхъ элементовъ, соединилъ въ немъ торіевъ, триммеровъ (tiers-parti) и виговъ, политическихъ соперниковъ и личныхъ враговъ. Эта нестественная комбинація, предпринятая въ видахъ примиренія партій привела къ совершенно-противоположнымъ результатамъ. Министерство истощало свои силы во внутреннихъ несогласіяхъ и не могло руководить дѣятельностью парламента. Въ палатѣ общинъ не было ни министерской партіи, ни оппозиціи, этихъ существенныхъ условій правильнаго парламентарнаго правленія. Ряды защитниковъ и противниковъ правительства безпрестанно перемѣшивались, смотря по тому, какого именно министра преимущественно затрогивалъ спорный вопросъ. По выраженію одного изъ тогдашнихъ государственныхъ людей, никто не зналъ заранѣе, что сдѣлаетъ завтра палата общинъ. Въ 1693 году зло достигло крайнихъ предѣловъ. Изъ двухъ государственныхъ секретарей, одинъ былъ пламенный вигъ, другой -- ревностный тори. Этотъ послѣдній, Ноттингамъ, состоялъ въ открытой враждѣ съ первымъ лордомъ адмиралтейства, Росселемъ. Вильгельмъ, по совѣту Сендерланда, сдѣлалъ первый шагъ къ преобразованію министерства, и сдѣлалъ его въ пользу виговъ. Ноттингамъ, несмотря на личное къ нему расположеніе Вильгельма, былъ удаленъ отъ должности. Мѣсто его заступилъ одинъ изъ главныхъ виговъ, Шрусбери. Это было только началомъ кризиса. Кермартенъ все еще былъ президентомъ совѣта, Годольфинъ -- первымъ лордомъ казначейства. Но и они вскорѣ подверглись судьбѣ остальныхъ торіевъ, и въ 1696 г. министерство состояло уже исключительно изъ виговъ. Гармонія, установившаяся внутри кабинета, не могла не отозваться и въ палатѣ общинъ. Выборы 1695 года доставили большинство вигской партіи: но этого было мало, нужно было удержать за собою большинство, организовать изъ него прочный оплотъ противъ всѣхъ замысловъ якобитовъ, противъ всѣхъ нападеній торійской оппозиціи. Эта цѣль, недоступная для прежнихъ разрозненныхъ кабинетовъ, была достигнута единодушіемъ вигскаго министерства. Сильное постоянною поддержкой палаты, оно устроило Финансы страны, привело въ порядокъ монетную систему, окончило долговременную войну почетнымъ, давно желаннымъ миромъ. Наступили общіе выборы 1698 года. Большинство въ палатѣ общинъ перешло на сторону торіевъ. Согласіе между палатой и министерствомъ сдѣлалось невозможнымъ. Съ этого времени начался рядъ внутреннихъ волненій, обезсилившихъ Англію извнѣ, угрожавшихъ опасностію ея государственнымъ учрежденіямъ. Итакъ, періодъ единодушной дѣятельности министерства и палаты общинъ былъ счастливѣйшимъ періодомъ царствованія Вгльгельма. И прежде, и послѣ этого періода мы видимъ одинаковыя смуты, одинаковые безпорядки, и по тождеству явленій имѣемъ право заключить о тождествѣ причинъ. Послѣдствія не могутъ быть искоренены до тѣхъ поръ, пока существуетъ причина. Разногласіе между министерствомъ и палатою общинъ въ 1693--96 годахъ было устранено преобразованіемъ министерства; въ 1699 году оно могло быть устранено только совершенною перемѣной кабинета. Но по мнѣнію Times, отставка вигскаго министерства должна была принести еще болѣе вреда чѣмъ пользы. Мнѣніе это противорѣчитъ послѣдующимъ Фактамъ царствованія Вильгельма. Уже въ концѣ сессіи 1698--99 г., король допустилъ въ министерство двухъ умѣренныхъ торіевъ. Затѣмъ, въ 1701 г., въ самый разгаръ торійской реакціи, Вильгельмъ принужденъ былъ образовать чисто торійское министерство. Неотразимая сила вещей заставила его вступить въ соглашеніе съ торжествующею партіей. И что же? несмотря на несвоевременность этой уступки, она не произвела тѣхъ вредныхъ результатовъ, о которыхъ говоритъ Times. Правда, Вильгельмъ долженъ былъ отказаться отъ своихъ любимыхъ плановъ, долженъ былъ терпѣливо переносить преобладаніе Лудовика XIV, но причиною всего этого было не столько торійское министерство, сколько торійская палата общинъ. Положимъ, что исполнительная власть находилась бы и въ это время въ рукахъ виговъ: развѣ они имѣли бы возможность объявить войну Франціи, развѣ палата общинъ позволила бы имъ привести въ дѣйствіе намѣренія Вильгельма? Развѣ въ 1699 году, когда министерство все безъ раздѣла еще принадлежало вигамъ, Гарлей и Сеймуръ не были сильнѣе нежели Монтегю и Сомерсъ? Министерство не могло провести ни одной мѣры, не могло исполнить ни одного желанія Вильгельма; предводители оппозиціи могли быть заранѣе увѣрены въ успѣхѣ каждаго своего предложенія. Перемѣна кабинета нисколько не уменьшила бы власти виговъ, нисколько не ограничила бы прерогативы короля. Виги и безъ того лишены были всякой власти, прерогатива короля и безъ того была осуждена на бездѣйствіе. Вспомнимъ, что онъ вынужденъ былъ утвердить ненавистный ему билль объ ирландскихъ конфискаціяхъ. Положеніе Вильгельма и его министровъ было такъ худо, что не могло почти перемѣниться къ худшему. Отказавшись отъ внѣшнихъ признаковъ власти, виги, по справедливому замѣчанію Маколея, легко могли возвратить себѣ самую сущность ея. Изъ словъ Times можно было бы заключить, что Гарлей и Сеймуръ были якобитами, что передача власти въ ихъ руки немедленно повлекла бы за собою низверженіе Вильгельма, возвращеніе Іакова II. Нисколько: Гарлей и Сеймуръ не были заговорщиками. Они хотѣли достигнуть власти, но не для того чтобы передать ее падшей династіи. Припомнимъ, что даже при другихъ обстоятельствахъ, болѣе благопріятныхъ для реставраціи, Гарлей (графъ Оксфордскій) не рѣшился стать на сторону претендента. Столь же не основательно было бы предполагать, что торіи воспользовались бы властью для насильственнаго возведенія на престолъ принцессы Анны. Анна, какъ всѣмъ было извѣстно, находилась подъ безусловнымъ вліяніемъ лорда Мальборо. Дѣйствовать въ пользу Анны значило бы дѣйствовать въ пользу Мальборо, а на это конечно не согласились бы ни Гарлей, ни Сеймуръ.
Итакъ, перемѣна кабинета не грозила опасностью ни протестантскому престолонаслѣдію, ни самому Вильгельму. Единственнымъ послѣдствіемъ ея, по всей вѣроятности, былъ бы переходъ исполнительной власти отъ виговъ къ торіямъ. Но торійское министерство не было бы новостью для Вильгельма. Въ первые годы его царствованія, главные совѣтники его принадлежали къ партіи торіевъ. Онъ высоко цѣнилъ умъ и опытность Кермартена, честность и прямоту Ноттингама, Финансовыя способности Годольфина. Даже Сеймуръ занималъ нѣсколько времени довольно важную должность въ министерствѣ. Вильгельмъ не питалъ особеннаго расположенія ни къ торіямъ, ни къ вигамъ: онъ былъ одинаково чуждъ страстямъ и предразсудкамъ обѣихъ партіи. Онъ долго сохранялъ равновѣсіе между ними, и рѣшился дать предпочтеніе вигамъ только потому, что нашелъ въ нихъ больше сочувствія къ своей иностранной политикѣ. Рисвикскій миръ не прекратилъ дипломатической дѣятельности Вильгельма. Онъ сознавалъ возможность новой войны, и потому желалъ удержать власть за вигскимъ министерствомъ. Онъ слышалъ возгласы торіевъ противъ регулярныхъ армій, высокихъ налоговъ и государственнаго долга, и не хотѣлъ дать имъ возможность осуществить эти возгласы на самомъ дѣлѣ. Мы уже видѣли, что сопротивленіе Вильгельма было безплодно, что политика его была парализирована торіями гораздо прежде вступленія ихъ въ министерство. Мы думаемъ, согласно съ Маколеемъ, что Гарлей и Сеймуръ, какъ министры, оказались бы гораздо менѣе враждебны политикѣ Вильгельма, нежели какъ оппозиціонные ораторы. Вотъ почему мы вполнѣ раздѣляемъ взглядъ Маколея на кризисъ 1699--1700 года. Подобно другимъ парламентскимъ кризисамъ Англіи, онъ могъ быть предупрежденъ или прекращенъ только перемѣною кабинета. Перемѣна эта совершилась въ 1701 году: но двухлѣтняя отсрочка дорого стоила вигскимъ министрамъ, а вмѣстѣ съ ними и всему государству.
Мнѣніе Маколея о кризисѣ 1699 года можетъ быть признано образцомъ исторической критики, въ высшемъ, обширномъ значеніи этого слова. Оцѣнка историческихъ лицъ и событій, слагается изъ двухъ совершенно различныхъ элементовъ. Каждый историкъ есть прежде всего человѣкъ своего времени, онъ невольно подчиняется его вліянію, онъ не можетъ отрѣшиться отъ его идей, отъ его взглядовъ. Онъ долженъ пользоваться всѣмъ запасомъ знанія и опытности, выработаннымъ предшествующими вѣками. Отсюда возможность постоянной переработки даже извѣстныхъ фактовъ, переработки, составляющей прогрессъ исторической науки. Но съ другой стороны, историкъ долженъ перенестись мысленно въ описываемую имъ эпоху, усвоить себѣ ея понятія и взгляды, воскресить передъ собою давно-исчезнувшее расположеніе умовъ, со всѣми его заблужденіями и предразсудками. Однимъ словомъ, онъ долженъ смотрѣть на событія съ точки зрѣнія и того времени, въ которое онъ пишетъ, и того времени, въ которое они совершились. Трудности этой задачи огромны; удовлетворить всѣмъ требованіямъ ея могутъ только великіе писатели. Историку постоянно угрожаетъ опасность уклониться въ ту или другую сторону, впасть въ ту или другую крайность. Онъ можетъ слишкомъ безраздѣльно углубиться въ прошедшее, или слишкомъ исключительно держаться настоящаго; онъ можетъ увлечься историческимъ оптимизмомъ или историческою нетерпимостью. Если историкъ, подъ вліяніемъ ложно-понятаго безпристрастія, старается отдѣлиться отъ всего того, что даетъ ему окружающая сфера, отъ своихъ убѣжденій, отъ своихъ симпатій, если онъ упускаетъ изъ виду живую связь, существующую между прошедшимъ и настоящимъ, онъ рискуетъ обратиться въ простаго разказчика событій. Лишенный всякой нравственной опоры, онъ будетъ одинаково относиться къ добру и ко злу, одинаково спокойно объяснять и то, и другое, выводя всѣ событія изъ закона исторической необходимости, оправдывая всѣхъ историческихъ дѣятелей неотразимою силою фатума. Если, напротивъ, историкъ ни на минуту не можетъ освободиться изъ-подъ вліянія настоящаго, если онъ судитъ людей другой эпохи такъ же строго, какъ и своихъ современниковъ, если онъ требуетъ отъ первыхъ такъ же много, какъ и отъ послѣднихъ, то приговоры его, очевидно, будутъ слишкомъ односторонни, чтобы быть справедливыми. Есть, безъ сомнѣнія, истины вѣчныя, есть причины, которыя неизбѣжно приводятъ къ извѣстнымъ послѣдствіямъ, есть принципы, нарушеніе которыхъ никогда не проходитъ даромъ для общества. Но эти истины сознаются не вдругъ, эти причины долго остаются нераскрытыми, эти принципы торжествуютъ только послѣ упорной борьбы,-- и какъ многіе изъ нихъ не восторжествовали еще и въ наше время! Историки, увлекающіеся прошедшимъ, часто не признаютъ общихъ истинъ, общихъ принциповъ, или по крайней мірѣ отвергаютъ вліяніе ихъ на общество, въ данную эпоху. Историки, увлекающіеся настоящимъ, вдаются въ противоположную крайность: они не прощаютъ никому и никогда нарушеніе извѣстнаго принципа, они безпощадно преслѣдуютъ всякое, даже безсознательное сопротивленіе извѣстной идеѣ. То же самое можно сказать и объ отдѣльныхъ историческихъ законахъ, относящихся къ данному порядку пещей, къ извѣстному образу правленія, къ той или другой сторонѣ народной жизни. Пояснимъ нашу мысль примѣромъ. Къ числу принциповъ, принятыхъ, хотя и далеко не осуществленныхъ нашею эпохой, принадлежитъ принципъ вѣротерпимости. Мыслители и государственные люди согласны въ томъ, что вѣротерпимость справедлива, что она необходима для благосостоянія народовъ, что преслѣдованіе, даже стѣсненіе религіозныхъ мнѣній не достигаетъ своей цѣли или, лучше сказать, достигаетъ цѣли совершенно противоположной. Возобновленіе гоненій за вѣру въ наше время было бы преступленіемъ, не допускающимъ никакого оправданія, потому что оно было бы недобросовѣстно, потому что основаніемъ его служило бы не искреннее убѣжденіе, а политическій разчетъ. Виновниковъ такого гоненія исторія справедливо могла бы заклеймить всею тяжестью своего обвинительнаго приговора. Она не поколеблется осудить австрійскій конкордатъ, или шведскіе законы противъ католиковъ. Но было время, когда принципъ вѣротерпимости былъ доступенъ только немногимъ высокимъ умамъ, когда фанатизмъ считался добродѣтелью, когда гонимые, достигая власти, въ свою очередь обращались въ гонителей. Нѣтъ сомнѣнія, что и въ это время преслѣдованія за вѣру причиняли страшный предъ обществу; но виновники преслѣдованій, въ большей части случаевъ, дѣйствовали по убѣжденію, подчиняясь господствующимъ понятіямъ своей эпохи. Какъ посмотритъ на такую эпоху историкъ, переносящій въ прошедшее всѣ требованія настоящаго? Онъ заставитъ нѣсколько отдѣльныхъ лицъ отвѣчать за вину цѣлаго народа, цѣлой эпохи, которой они были только самыми вѣрными представителями. Это будетъ именно то наказаніе десятаго, о которомъ говоритъ Маколей въ своей статьѣ о Макіавелли. Съ другой стороны, историкъ, въ изученіи прошедшаго забывающій о настоящемъ, будетъ смотрѣть равнодушно на всѣ ужасы религіознаго фанатизма. Онъ скажетъ, что ужасы эти были неизбѣжны, что они составляли тяжелое испытаніе, черезъ которое должно было пройдти общество для собственной же своей пользы; что бѣдствія религіозной войны вызвали на свѣтъ дарованія, которыя безъ нея остались бы скрытыми,-- силы, которыя безъ нея не нашли бы себѣ употребленія; что преслѣдованіе есть пробный камень истины и необходимая школа для всякаго новаго ученія {Опроверженіе этого послѣдняго софизма можно найдти во второй главѣ сочиненія Дж. Ст, Милля On liberty. Онъ доказываетъ фактически, что преслѣдованіе всего чаще одерживаетъ верхъ надъ истиной или по крайней мѣрѣ надолго замедляетъ торжество ея; онъ напоминаетъ о томъ, сколько реформаторовъ пало въ борьбѣ съ католическою церковью, пока наконецъ Лютеру не удалось побѣдить ее, во сколькихъ странахъ огнемъ и мечомъ были совершенно уничтожены послѣдствія реформы (Южные Нидерланды, Испанія, Австрія).}. Отсюда естественно проистекаетъ полное оправданіе всѣхъ тѣхъ, кто принималъ участіе въ гоненіяхъ за вѣру. Этотъ послѣдній взглядъ еще опаснѣе перваго. Намъ кажется, что истина по серединѣ. Принципъ вѣротерпимости такъ тѣсно связанъ съ достоинствомъ и благомъ человѣческаго рода, что нарушеніе его во всѣ времена неизбѣжно должно было приводить къ однимъ и тѣмъ же бѣдственнымъ послѣдствіямъ, но не всѣ виновники этихъ бѣдствій подлежатъ равной отвѣтственности передъ судомъ исторіи. Отвѣтственность ихъ должна возвышаться по мѣрѣ того, какъ вырабатывался и выяснялся принципъ вѣротерпимости. Передъ судомъ исторіи, какъ и передъ обыкновеннымъ судомъ, степень вины преступника зависитъ отъ степени сознательности преступнаго дѣйствія. Столь же необходимо обращать вниманіе на источникъ гоненія, на побужденія гонителей. Нельзя смѣшивать политика съ энтузіастомъ, государственнаго человѣка, подписывающаго декретъ о гоненіи, съ ослѣпленнымъ народомъ, терзающимъ еретиковъ. Первый, въ большей части случаевъ, дѣйствуетъ подъ вліяніемъ чисто свѣтскихъ соображеній, переплетающихся съ религіознымъ Фанатизмомъ, иногда только прикрываемыхъ имъ; послѣдній повинуется увлеченію, свободному отъ всякихъ эгоистическихъ разчетовъ. Какъ ни смутны были въ XVI вѣкѣ понятія о вѣротерпимости, невозможно оправдать Екатерину Медичи за Варѳоломеевскую ночь, Елизавету англійскую -- за антипапистскіе законы, потому что и для той, и для другой чисто-религіозные интересы стояли далеко не на первомъ планѣ. Кто поставитъ на одинъ рядъ средне вѣковыхъ инквизиторовъ, жестокихъ, но почти всегда добросовѣстныхъ служителей ложно-понятаго ученія, и іезуитовъ XVII вѣка, преслѣдующихъ протестантизмъ безъ твердаго убѣжденія въ истинѣ католической вѣры? Односторонность нетерпима въ исторіи: безусловное оправданіе и безусловное осужденіе одинаково ведутъ къ несправедливости и ошибкамъ.
Возвратимся теперь къ нашему предмету. Революція 1688 года установила въ Англіи парламентарное правленіе, но не выработала вдругъ всѣхъ его существенныхъ условій; какъ посмотрѣли бы на этотъ Фактъ историки двухъ упомянутыхъ нами оттѣнковъ? Историкъ Фаталистъ могъ бы сказать, что парламентарное правленіе, въ первомъ періодѣ своего существованія, не нуждалось въ тѣхъ условіяхъ, которыя сдѣлались для него необходимы въ послѣдствіи; что нельзя было насильно, преждевременно навязать ему эти условія; что строго конституціонное министерство, произведеніе позднѣйшей эпохи, было неудобопримѣнимо при Вильгельмѣ III, было бы даже пагубно при немъ, что смуты, наполняющія царствованіе этого государя, были неизбѣжнымъ послѣдствіемъ новаго порядка вещей и не могли быть предупреждены никакою перемѣной министерства. Мы уже видѣли, что этого именно взгляда придерживается Times. Историкъ, безусловно подчиняющійся вліянію настоящаго, впалъ бы въ другую крайность: исходя изъ той мысли, что согласіе между министерствомъ и парламентомъ всегда было условіемъ sine qua non парламентарнаго правленія, онъ приписалъ бы упорству вигской юнты всѣ безпорядки послѣднихъ лѣтъ царствованія Вильгельма. Онъ осудилъ бы Сомерса и Монтегю такъ же строго, какъ осудилъ бы Пальмерстона и Джона Росселя, еслибы они задумали удержать за собою власть вопреки рѣшенію палаты общинъ. Маколей сумѣлъ найдти средину между обоими крайними мнѣніями. Онъ показалъ, что разногласіе министерства и палаты общинъ было главною причиной прискорбныхъ событій 1699--1701 г., что отставка вигскаго кабинета послужила бы ко благу страны, короля, даже самихъ виговъ; но онъ не обвинилъ ни Вильгельма, ни его министровъ, потому что они дѣйствовали по убѣжденію, потому что они, какъ и всѣ вообще современники ихъ, не успѣли еще уяснить себѣ взаимныя отношенія парламента и министерства. Эта строгая справедливость, этотъ историческій тактъ составляетъ отличительную черту всѣхъ почти сужденій Маколея. Вотъ почему мы позволили себѣ войдти въ такой подробный разборъ взгляда его на кризисъ 1699--1701 г. Въ этомъ взглядѣ отразился весь историческій методъ Маколея.
II.
Послѣдніе годы царствованія Вильгельма составляютъ замѣчательную эпоху въ дипломатической исторіи Европы. Почти непосредственно вслѣдъ за Рисвикскимъ миромъ начались переговоры о наслѣдствѣ испанскаго престола. Карлъ И, король испанскій, былъ бездѣтенъ; слабое сложеніе его заставляло со дня на день ожидать его смерти. Ближайшимъ наслѣдникомъ его былъ дофинъ, сынъ Лудовика XIV; мать дофина, Марія Терезія, была сестра Карла II и старшая дочь Филиппа IV; но при вступленіи въ бракъ, она отреклась за себя и за своихъ дѣтей отъ всякихъ правъ на испанскій престолъ, и это отреченіе, внесенное въ пиринейскій договоръ, клятвенно было подтверждено Лудовикомъ. Вторымъ претендентомъ былъ императоръ Леопольдъ, мать котораго, Марія-Анна, была дочерью Филиппа III и слѣдовательно теткою Карла II. Съ генеалогической точки зрѣнія, права Леопольда конечно уступали правамъ дофина; за то они не были стѣснены никакимъ отреченіемъ. Наконецъ, третьимъ претендентомъ былъ малолѣтній сынъ курфирста баварскаго, Іосифъ. Бабка его, императрица Маргарита, была родная сестра королевы Маріи-Терезіи, и слѣдовательно младшая дочь Филиппа IV. Маргарита также отреклась отъ права на испанскую корону, но отреченію ея не доставало многихъ формальностей, и притомъ оно было уничтожено завѣщаніемъ Филиппа IV.
Итакъ, Франція опиралась на право первородства, Австрія -- на святость договоровъ. Франція старалась доказать недѣйствительность отреченія Маріи-Терезіи, ссылаясь на то, что оно не было утверждено кортесами. Австрія напоминала о торжественной клятвѣ Лудовика XIV, о крестѣ и Евангеліи, на которыхъ онъ обѣщалъ соблюдать всѣ условія Пиринейскаго мира. Соединеніе въ одномъ лицѣ коронъ Французской и испанской угрожало величайшею опасностью Габсбургскому дому; столь же опасно было бы для Бурбоновъ восшествіе императора на испанскій престолъ. Остальныя европейскія государства одинаково боялись возвышенія и Франціи и Автріи. Вотъ почему наибольшая вѣроятность успѣха была на сторонѣ, Іосифа Баварскаго. Возвышеніе Баварскаго дома не было страшно для Европы. Приверженцы Франціи отдавали преимущество правамъ Баваріи передъ правомъ Австріи; приверженцы Австріи отдавали преимущество правамъ Баваріи передъ правами Франціи. Іосифъ былъ кандидатомъ осторожныхъ и миролюбивыхъ людей во всей Европѣ.
Испанская монархія не составляла одного цѣлаго ни въ географическомъ, ни въ національномъ отношеніи. Она состояла изъ странъ и народовъ, случайно поставленныхъ подъ господство одной общей власти и соединенныхъ между собою чисто внѣшнею связью. Неаполитанецъ не считалъ себя соотечественникомъ фламандца, который въ свою очередь не имѣлъ и не хотѣлъ имѣть ничего общаго съ Испанцемъ. Въ самой Испаніи Аррагонія, Каталонія, Бискайя нетерпѣливо несли иго Кастиліи. Одна только Кастилія была заинтересована въ единствѣ Испанской монархіи. Во всѣхъ частяхъ этой монархіи Кастильянцамъ принадлежало первое мѣсто: въ Кастиліи было пребываніе короля, въ Кастилію стекались и въ Кастиліи тратились богатства Новаго Свѣта. Она готова была признать надъ собою чью бы то ни было власть, лишь бы только эта власть оставалась въ тѣхъ же размѣрахъ, въ какихъ пользовался ею Карлъ II. Самъ Карлъ, безчувственный ко всему, дорожилъ цѣлостью своей монархіи. Онъ хотѣлъ завѣщать ее одному лицу, но, мучимый страхомъ смерти, окруженный интригами враждующихъ партій, онъ не рѣшался выбрать наслѣдника, не рѣшался сдѣлать завѣщаніе. Неизвѣстность продолжалась, и съ каждымъ днемъ дѣлалась все болѣе и болѣе томительною для Европы.
При такомъ положеніи дѣлъ, испанское наслѣдство не могло не сдѣлаться предметомъ дипломатическихъ сношеній между Франціей и Англіей. Переговоры происходили сначала между французскими министрами и Портландомъ, чрезвычайнымъ посломъ Вильгельма III въ Парижѣ, потомъ между самимъ Вильгельмомъ и Талларомъ, Французскимъ посланникомъ при лондонскомъ дворѣ. Они окончились въ Голландіи при общемъ содѣйствіи Вильгельма, Портланда, Таллара и великаго пансіонера Гейнзіуса. Плодомъ этихъ переговоровъ былъ такъ-называемый первый раздѣльный трактатъ. Іосифъ Баварскій признанъ былъ наслѣдникомъ испанскаго престола, но въ вознагражденіе другимъ претендентамъ назначены были слѣдующія части испанской монархіи: дофину Неаполь, Сицилія и Гипускоа (въ сѣверной Испаніи); эрцгерцогу Карлу, второму сыну императора Леопольда -- герцогство Миланское. Слухъ объ этомъ трактатѣ скоро дошелъ до испанскаго двора. Негодованіе въ Кастиліи было всеобщее. Чтобы предупредить исполненіе трактата, Карлъ II торжественно объявилъ своимъ наслѣдникомъ Іосифа баварскаго. Но не прошло и нѣсколькихъ недѣль, какъ неожиданный случай возвратилъ все дѣло въ прежнее состояніе неизвѣстности. Малолѣтній наслѣдникъ испанскаго престола умеръ скоропостижною смертью. Братьевъ у него не было, и единственными претендентами на испанскую корону остались дофинъ и императоръ. Дипломатія ни минуты не оставалась праздною. Лудовикъ XIV согласился признать эрцгерцога Карла наслѣдникомъ испанскаго престола, съ тѣмъ чтобы къ долѣ Французскаго претендента было присоединено Миланское герцогство, которое Франція хотѣла промѣнять на Лотарингію. На этомъ основаніи заключенъ былъ между Франціей, Англіей и Голландіей второй раздѣльный трактатъ. Маколей не успѣлъ дойдти до этого времени. Онъ описалъ только ходъ переговоровъ, предшествовавшихъ заключенію втораго трактата, и бурю, которую они возбудили въ Испаніи. Главнымъ участникомъ раздѣльныхъ трактатовъ былъ Лудовикъ XIV. Ему принадлежала иниціатива этого дѣла, онъ, а не Вильгельмъ III, извлекалъ изъ него непосредственную выгоду. Но испанскіе министры боялись Лудовика XIV, и потому обратили весь свой гнѣвъ противъ Вильгельма. Испанскій посланникъ въ Лондонѣ предъявилъ дерзкую ноту, въ которой предавалъ дѣйствія Вильгельма суду парламента и народа. Таковы были послѣдствія парламентской сессіи 1698-- 99 г.: къ такимъ результатамъ привело разногласіе между министерствомъ и палатою общинъ. Дальнѣйшій ходъ дѣла изложенъ въ общихъ чертахъ въ статьѣ Маколея о войнѣ за испанское наслѣдство ( Essays, т. II). Въ ноябрѣ 1700 г. умеръ Карлъ II, объявивъ своимъ наслѣдникомъ втораго сына Дофина, Филиппа, герцога Анжуйскаго. Лудовикъ XIV, въ явное нарушеніе раздѣльнаго трактата, позволилъ своему внуку вступить на испанскій престолъ, и рѣшился поддержать его на немъ всею силой своего оружія. Вильгельмъ жаждалъ войны, но большинство въ палатѣ общинъ принадлежало торіямъ, которые упорно противились его желаніямъ. Собственная неосторожность Лудовика перемѣнила положеніе дѣла. Когда въ сентябрѣ 1701 г. умеръ Іаковъ ІІ. Лудовикъ, вопреки Рисвикскому миру, призналъ его сына королемъ Великобританіи, подъ именемъ Іакова III. Лишь только вѣсть объ этомъ дошла до Англіи, въ общественномъ мнѣніи произошелъ одинъ изъ тѣхъ переворотовъ, о которыхъ мы упоминали въ началѣ нашей статьи. Вѣрноподданническіе адресы стекались со всѣхъ сторонъ къ престолу Вильгельма; новые выборы дали большинство вигамъ; образовано было вигское министерство, и Англія дѣятельно стала приготовляться къ войнѣ. Вильгельмъ не дождался конца этихъ приготовленій; но дѣло, начатое имъ, не могло уже быть остановлено, и въ маѣ 1702 года, черезъ два мѣсяца послѣ его смерти, Англія, Голландія и Австрія въ одинъ и тотъ же день объявили войну Франціи и Испаніи. Война, возникшая вслѣдствіе неисполненія раздѣльнаго трактата, окончилась черезъ двѣнадцать лѣтъ раздѣломъ Испанской монархіи.
Раздѣльные трактаты подверглись строгому осужденію со стороны историковъ. Они были признаваемы дѣломъ несправедливымъ, безполезнымъ, даже вреднымъ. Маколей возсталъ противъ этого общепринятаго взгляда. Защита раздѣльныхъ трактатовъ начата была имъ еще въ 1833 г., въ упомянутой нами статьѣ о войнѣ за испанское наслѣдство; онъ продолжаетъ защищать ихъ еще съ большею силой, и, по нашему мнѣнію, совершенно убѣдительно, въ послѣднемъ томѣ своей Исторіи. Въ статьѣ 1833 года онъ говоритъ преимущественно о второмъ трактатѣ, въ Исторіи -- о первомъ; но доводы, приводимые въ защиту одного изъ нихъ, почти безусловно примѣняются и къ другому. Онъ доказываетъ прежде всего, что раздѣльные трактаты не противорѣчіи!! прежнимъ обязательствамъ Англіи и Голландіи, что Вильгельмъ III никогда не обѣщалъ поддерживать притязанія императора на испанскую корону. Онъ оправдываетъ вмѣшательство иностранныхъ государствъ въ дѣло объ испанскомъ наслѣдствѣ. Это было дѣло общеевропейское, а не исключительно-испанское. Отъ рѣшенія его зависѣла свобода, независимость европейскихъ государствъ, угрожаемыхъ чрезмѣрнымъ возвышеніемъ Австріи или Франціи. Противники трактатовъ защищаютъ войну за испанское наслѣдство; они признаютъ, что союзники имѣли право вооруженною рукой препятствовать восшествію Филиппа на испанскій престолъ; но не лучше ли было достигнуть этой цѣли миролюбивыми средствами? Англія и Голландія болѣе всего должны были опасаться усиленія Франціи; неужели онѣ не могли воспротивиться ему дипломатическимъ путемъ, путемъ, освобождавшимъ ихъ отъ тягостей новой, раззорительной войны? При заключеніи трактатовъ не было принято въ соображеніе благосостояніе народовъ, не были приведены въ извѣстность ихъ желанія, не были уважены священныя права національностей; но какой трактатъ этого, или даже гораздо позднѣйшаго времени, не подлежитъ тому же самому упреку? Достаточно вспомнить о трактатахъ 1815 года. Притомъ, между отдѣльными частями Испанской монархіи не было, какъ мы уже сказали, никакой внутренней связи: монархія эта не составляла одной націи. Неаполитанцы безъ всякаго отвращенія перешли бы подъ власть Франціи, Миланцы -- подъ власть австрійскаго принца или лотарингскаго герцога; одно чужое иго не хуже другаго. Гипускоа, нѣсколько лѣтъ спустя, сама предлагала себя Франціи, лишь бы только не были нарушены ея старинныя привилегіи. Но не слишкомъ ли велика была доля, предоставленная Франціи по раздѣльнымъ трактатамъ? Маколей утверждаетъ, что Неаполь и Сицилія послужили бы для Франціи болѣе въ тягость, нежели въ пользу, и что такъ именно смотрѣлъ на дѣло самъ Лудовикъ XIV; что Лотарингія, которую Лудовикъ думалъ пріобрѣсти въ замѣнъ Миланскаго герцогства, de facto и безъ того принадлежало Франціи. Гипускоа, по своему стратегическому положенію, была довольно важнымъ пріобрѣтеніемъ для Франціи; но пріобрѣтеніе это не было опасно ни для Англіи, ни для Голландіи. Всего драгоцѣннѣе для Лудовика была Бельгія; за нѣсколько бельгійскихъ крѣпостей онъ согласился бы пожертвовать всѣмъ Неаполемъ, но Бельгіи именно и не уступилъ ему Вильгельмъ. Однимъ словомъ, раздѣльные трактаты были справедливы, съ точки зрѣнія современныхъ имъ понятій о международномъ правѣ; они не дробили національностей, они были вполнѣ согласны съ интересами Голландіи и Англіи; исполненіе ихъ могло упрочить спокойствіе всей Европы, а пострадала бы отъ нихъ существенно одна только кастильская гордость. Остается разрѣшить еще одинъ вопросъ: возможно ли было исполненіе раздѣльныхъ трактатовъ, или, другими словами, можно ли было предполагать, что они будутъ исполнены Лудовикомъ XIV? Исторія Англіи не даетъ отвѣта на этотъ вопросъ, но въ опытѣ 1833 года Маколей разрѣшаетъ его отрицательно. "Лудовикъ XIV, говоритъ онъ, былъ самымъ вѣроломнымъ изъ политиковъ. Онъ ненавидѣлъ Голландцевъ, ненавидѣлъ Вильгельма III. Онъ продолжалъ ненавидѣть ихъ и тогда, когда сдѣлался ихъ союзникомъ. Нетрудно было предвидѣть, что онъ нарушитъ свои обязательства, какъ только найдетъ это для себя выгоднымъ. Исходя изъ этого убѣжденія, Маколей, въ своей статьѣ писанной въ 1833 г., рѣшительно осуждалъ второй раздѣльный трактатъ. Трудно сказать утвердительно, измѣнилось ли въ послѣдствіи мнѣніе Маколея, или онъ только не успѣлъ повторить его въ своей Исторіи, потому что не успѣлъ дойдти до заключенія втораго трактата; но мы склоняемся въ пользу перваго изъ этихъ предположеній. Конечно, второй трактатъ по самому существу былъ менѣе проченъ нежели первый; возвышеніе австрійскаго эрцгерцога гораздо скорѣе могло встрѣтить противодѣйствіе со стороны Франціи нежели возвышеніе баварскаго принца; но аргументы, приводимые Маколеемъ, вѣроломство Лудовика XIV, ненависть его къ Голландіи и Англіи, неудержимое честолюбіе его, относятся одинаково къ обоимъ трактатамъ. Между тѣмъ Исторія Англіи содержитъ въ себѣ безусловное одобреніе перваго раздѣльнаго трактата. Вотъ почему мы думаемъ, что неудобоисполнимость раздѣльныхъ трактатовъ не казалась уже Маколею достаточнымъ основаніемъ къ осужденію ихъ.