-- Полное собраніе сочиненій Б. М. Маркевича. Спб, 1885.

Критикѣ "либеральнаго" лагеря часто ставится въ вину намѣренное игнорированіе или систематическое приниженіе писателей противоположнаго направленія. Обвиненія этого рода достигаютъ иногда размѣровъ, по-истинѣ невѣроятныхъ. "Всѣ, рѣшительно всѣ сдѣланныя у насъ оцѣнки нашихъ живущихъ и умершихъ писателей" -- восклицаетъ одинъ изъ обвинителей -- фальшивы... Эта фальсификація продолжается и теперь на нашихъ глазахъ... Углы зрѣнія ломаютъ дѣйствительныя перспективы, и надобны будутъ усилія цѣлыхъ поколѣній, чтобы доказать, что Салтыковъ не геній, а Маркевичъ не каррикатура ". Въ другой статьѣ того же автора рѣчь идетъ уже не о "фальсификаціи", а о "замалчиваніи". "Съ утра до вечера и съ вечера до утра печатались въ либеральныхъ органахъ имена двоихъ писателей: Глѣба Успенскаго, Мордовцева {Мы желали бы знать, въ какомъ "либеральномъ" органѣ и когда именно была помѣщена хоть одна критическая статья о беллетристическихъ произведеніяхъ г. Мордовцева?}, Гаршина, но ни единымъ словомъ не поминались гг. Крестовскій (Всеволодъ), Клюшниковъ, Маркевичъ; масса читателей, волею-неволею, приходила къ заключенію, что первыя три имени и суть настоящіе таланты". Замѣтимъ, мимоходомъ, что между обоими обвиненіями существуетъ явное противорѣчіе: если "либеральная" критика "ни однимъ словомъ не поминала", напримѣръ, Маркевича, то когда же и гдѣ произошла "фальсификація" его значенія?.. Почему, съ другой стороны, не стояла на стражѣ критика другаго, не-либеральнаго оттѣнка? Что мѣшало ей пополнять пробѣлы "либеральной" критики или протестовать противъ несправедливыхъ приговоровъ? Не проще ли предположить, что "явленія, пропущенныя критикою" -- критикою обоихъ лагерей -- не принадлежали къ числу тѣхъ, которыя требуютъ и заслуживаютъ обстоятельной оцѣнки?.. Лѣтъ сорокъ тому назадъ у насъ существовалъ обычай, въ силу котораго не оставалась безъ обсужденія ни одна литературная новость, даже самая незначительная; но это было возможно только въ виду, небольшого, сравнительно, объема тогдашней литературы, это было полезно только въ виду молодости ея. Теперь обстоятельства перемѣнились, и подробный разборъ "Дѣдовъ" г. Всеволода Крестовскаго или чего-либо въ томъ же родѣ былъ бы трудомъ совершенно напраснымъ.

Степень вниманія критики обусловливается, однако, не одной только абсолютною цѣнностью произведеній, не однимъ только дѣйствительнымъ дарованіемъ автора. Можно молчать о романахъ, не возвышающихся надъ уровнемъ посредственности, пока они идутъ одинъ за другимъ, безконечною вереницей, и забываются вслѣдъ за прочтеніемъ; можно молчать о писателѣ, крупномъ только въ его собственныхъ глазахъ и въ глазахъ небольшой клики или котеріи, пока не дѣлается попытокъ вознести его, coram populo, на пьедесталъ, меньше всего соотвѣтствующій его заслугамъ -- но не слѣдуетъ молчать въ виду искусственно устраиваемаго апоѳоза, особенно если обстоятельства благопріятствуютъ, отчасти, минутному его успѣху. Предметомъ такого апоѳоза служитъ, въ послѣднее время, скончавшійся недавно Болеславъ Маркевичъ. Полное собраніе его сочиненій издается со всѣми почестями, воздаваемыми, обыкновенно, первостепенному таланту -- съ портретомъ автора, съ fac-similé его на оберткѣ каждаго тома. Перепечатываются не только большіе его повѣсти и романы, но и мелкіе разсказы и очерки, написанные имъ,-- по словамъ самихъ издателей,-- "между дѣломъ, шутя и наскоро"; перепечатывается драма "Чадъ жизни", почти буквально заимствованная изъ его же романа "Переломъ"; обѣщается изданіе его "литературно-критическихъ и публицистическихъ статей и замѣтокъ "; а равно и переписка его съ литературными друзьями. Не удостоены включенія въ этотъ литературный памятникъ только мелкія сценическія произведенія Маркевича, "въ ранней молодости составленныя имъ однимъ или въ сотрудничествѣ съ кѣмъ-либо". Предстоящій выходъ въ свѣтъ новаго изданія возвѣщается, въ одномъ изъ реакціонныхъ бргановъ, "горячею" статьею, приписывающею Маркевичу "традиціи лучшаго времени той плеяды писателей", къ которой принадлежали Писемскій и графъ Л. Толстой (!). "Не смотря на отсутствіе критики,-- читаемъ мы въ той же статьѣ,-- которая бы поставила на надлежащую высоту произведенія Маркевича и объяснила бы ихъ надлежащимъ образомъ, эти произведенія пробили себѣ широкую и достойную ихъ дорогу. Книжки "Русскаго Вѣстника" съ романами Маркевича зачитывались даже въ "либеральныхъ" библіотекахъ, имъ же имя легіонъ". Полному собранію сочиненій Маркевича предсказывается, дальше, "большой ходъ"; отъ большого корабля ожидается большое плаваніе. При такихъ условіяхъ ближайшее знакомство съ кораблемъ представляется, по меньшей мѣрѣ, не излишнимъ, тѣмъ болѣе, что на его кормѣ развѣвается флагъ, несомнѣнно "обрѣтающійся въ авантажѣ". Мы будемъ изучать только самый корабль, не касаясь ни однимъ словомъ личности его строителя. Издатели полнаго собранія сочиненій Маркевича не сочли нужнымъ предпослать ему біографію автора; мы послѣдуемъ ихъ примѣру и оставимъ въ сгоронѣ тѣ факты изъ жизни покойнаго писателя, которые были, въ свое время, оглашены путемъ печати. Всестороннее обсужденіе этихъ фактовъ -- задача будущаго историка нашей журналистики.

-----

Не подлежитъ сомнѣнію, что Маркевичъ былъ писателемъ тенденціознымъ; это признаютъ и литературные его союзники. Въ нашихъ глазахъ тенденціозность, сама по себѣ -- отнюдь не недостатокъ; мы высказывали это много разъ и, конечно, не отступимъ теперь отъ нашего взгляда только потому, что имѣемъ дѣло съ тенденціей, намъ несимпатичной. Законность тенденціи въ мірѣ искусства зависитъ не отъ ея окраски, а отъ другихъ условій, о которыхъ мы также не разъ говорили: отъ глубины идеи, лежащей въ основаніи тенденціи, отъ степени ея власти надъ писателемъ, отъ большаго или меньшаго сліянія ея съ самымъ процессомъ творчества, отъ формъ и способовъ ея выраженія. Съ этихъ различныхъ точекъ зрѣнія мы и посмотримъ на тенденціозность Маркевича.

Какой идеѣ служилъ Маркевичъ, откуда черпалъ онъ свою тенденцію? Его единомышленникамъ и друзьямъ можетъ показаться, что руководящимъ началомъ его дѣятельности была вѣра въ разумность и необходимость основныхъ началъ существующаго строя, подрываемыхъ крайними ученіями и обезсиливаемыхъ или недостаточно усердно защищаемыхъ "либерализмомъ"; они могутъ утверждать, что изъ этой вѣры вытекала борьба противъ отрицательныхъ стремленій, противъ нигилизма, наполняющая собою всѣ главныя произведенія Маркевича. Несостоятельность -- или по меньшей мѣрѣ недостаточность -- этого объясненія совершенно очевидна. Самый прямолинейный консерваторъ не стоитъ и не можетъ стоять за сохраненіе всего существующаго точно такимъ, какимъ оно существуетъ. Абсолютный и безусловный застой -- нѣчто не только невозможное, но и немыслимое. Можно считать движеніе нежелательнымъ, но нельзя не считать его неизбѣжнымъ; спорнымъ является лишь вопросъ о его направленіи и предѣлахъ, о его экстенсивности и интенсивности. Присматриваясь поближе къ сочиненіямъ Маркевича, не трудно замѣтить, что вражда противъ новизны идетъ у него рука объ руку съ поклоненіемъ старинѣ, что онъ не столько охранитель, сколько разрушитель,-- но разрушитель, если можно такъ выразиться, на-оборотъ, разрушитель съ цѣлью возстановленія тѣхъ или другихъ сторонъ прежняго порядка. Чтобы узнать содержаніе этихъ реставраціонныхъ поползновеній, нужно познакомиться съ героями Маркевича, съ носителями его идеаловъ.

Не случайно, конечно, самая видная -- и выгодная -- роль въ романахъ Маркевича отводится представителямъ старыхъ или, по меньшей мѣрѣ, знатныхъ дворянскихъ родовъ, крупнымъ помѣщикамъ или землевладѣльцамъ, большею частью нигдѣ не служившимъ или поспѣшившимъ разстаться съ службой. Таковъ Чемисаровъ въ "Типахъ прошлаго", таковы графъ Завалевскій и князь Пужбольскій въ "Маринѣ изъ Алаго Рога", таковы Троекуровъ и Павелъ Юшковъ въ "Переломѣ" и "Безднѣ"; таковъ, не смотря на свое служебное положеніе, и графъ Наташанцевъ (въ "Переломѣ"). Чемисаровъ хотя и состоялъ въ военной службѣ, но всегда больше походилъ на древняго римлянина, чѣмъ на офицера или генерала александровскихъ и николаевскихъ временъ; у него "спина безъ позвонковъ", онъ отказывается отъ жалуемаго ордена, восклицая: "мнѣ подарочковъ не нужно!" Бросивъ службу, вслѣдствіе столкновенія съ "стратегикомъ", присланнымъ изъ Петербурга, онъ поселяется въ деревнѣ, строго, но справедливо управляетъ своими крестьянами, не ѣздитъ на поклонъ къ губернатору и проповѣдуетъ, двадцатью или тридцатью годами раньше срока, новѣйшія теоріи о великомъ призваніи помѣстнаго дворянства. "Поглядите-ка на остзейскаго барона",-- восклицаетъ онъ, поучая богатаго, но легкомысленнаго сосѣда:-- "какъ онъ крѣпко сидитъ на своемъ риттерсгутѣ! Попробуйте ссадить его оттуда! Нѣтъ, онъ-то свою силу знаетъ. А у насъ? Гдѣ она, сила-то ваша? Въ Петербургѣ воду толчетъ, въ переднихъ случайныхъ людей чиновъ себѣ вымаливаетъ... Куда ни обернись, всюду чинъ, а гражданина нигдѣ!" Графу Завалевскому точно такъ же антипатичны чины и чиновничество; онъ вѣритъ, что "главенство надъ народомъ" принадлежитъ высшимъ сословіямъ -- принадлежитъ имъ не какъ право, а какъ обязанность, "какъ долгъ старшаго брата учить младшаго". Онъ мечтаетъ о томъ, чтобы стать учителемъ учителей (народныхъ), чтобы воспитать, собственными силами, "доблестныхъ руководителей" для массы. "Марина изъ Алаго Рога" написана въ началѣ семидесятыхъ годовъ, т.-е. какъ разъ въ промежутокъ времени между паденіемъ "Вѣсти" и новымъ походомъ феодальной партіи ("Чѣмъ намъ быть", и т. п.); отсюда нѣкоторая мягкость въ образѣ мыслей графа Завалевскаго и князя Пужбольскаго, великодушно отказывающихся и отъ вотчинной полиціи, и отъ "права розогъ", лишь бы только въ руки дворянства было отдано обученіе "меньшаго брата". Совсѣмъ другое дѣло -- Троекуровъ, выведенный на сцену въ началѣ восьмидесятыхъ годовъ и окончательно обрисованный уже послѣ торжества реакціи и "дворянскаго принципа". Сословность является теперь уже не объектомъ сантиментальныхъ видоховъ, а боевымъ кличемъ. Общаго между Троекуровымъ и его предшественниками тѣмъ не менѣе очень много. Подобно Чемисарову, онъ переходитъ отъ военныхъ подвиговъ въ роли деревенскаго магната и благодѣтельнаго помѣщика, насколько эта послѣдняя роль возможна при измѣнившейся, вслѣдствіе паденія крѣпостного права, обстановкѣ ("многаго успѣлъ онъ достигнуть; еще болѣе посѣяннаго имъ осталось безплоднымъ, благодаря новымъ условіямъ быта нашей бѣдной родины"). Подобно Завалевскому, онъ -- ярый врагъ бюрократіи, чиновничества; его чуть не тошнитъ при одной встрѣчѣ съ гражданскими мундирами, онъ "невольно морщится отъ давно невиданной имъ петербургской казенщины". Его бесѣды съ вліятельными администраторами, съ настоящими и будущими министрами -- непрерывный рядъ тріумфовъ (конечно, не для министровъ); въ 1862 г. онъ такъ же высоко паритъ надъ Папановымъ, Ягинымъ, Анисьевымъ, какъ въ 1879 надъ Колонтаемъ и Бахратидовымъ. Ему вторить во всемъ его alter ego, предводитель дворянства Юшковъ, держащій, напримѣръ, такія рѣчи: " мы, отжившее свой вѣкъ, дворянство, мы тунеядцы и крамольники, да-съ; это вѣдь про насъ говорится во всѣхъ петербургскихъ канцеляріяхъ,-- мы преданные анаѳемѣ люди; отъ насъ надо охранять, какъ отъ чумы, новопроизведенные въ гражданскій рангъ зипунъ и лапоть, чтобы, не дай Богъ, не осквернили мы какъ-нибудь своимъ дыханіемъ благонадежный запахъ его дегтя и навоза". Графъ Наташанцевъ, "человѣколюбивый и великодушный", сохранявшій въ себѣ "послѣдній запахъ тонкаго стариннаго грансеніорства ", съ самыхъ юныхъ лѣтъ искренно "желалъ свободы русскому народу", готовь былъ принести, для достиженія этой цѣли, большія матеріальныя жертвы, но, подъ однимъ условіемъ -- "que nous restions les seigneurs de nos paysans". Онъ "не понималъ крестьянина безъ барина -- безъ хорошаго, настоящаго барина, руководителя, воспитателя, судьи и сберегателя мужика отъ этой lèpre odieuse da чиновничество, которое и такъ у насъ все захватило" (замѣтимъ, въ скобкахъ, что этотъ врагъ чиновничества самъ занималъ "очень важную по іерархіи" должность). Даже Коверзневъ, играющій второстепенную роль въ разсказѣ "Лѣсникъ", примыкаетъ въ сонму благородныхъ враговъ чиновничества, "ненавидящихъ чисто англійскою ненавистью" самое понятіе о службѣ. Съ этимъ понятіемъ въ мысли Коверзнева "соединялось неизбѣжно понятіе о ярмѣ, о лжи и приниженіи человѣческаго достоинства, необходимыхъ послѣдствіяхъ подначалія". Есть, правда, у Маркевича, одно дѣйствующее лице, не антипатичное автору, хотя и не возстающее противъ чиновничества: это -- Гундуровъ, признающій бюрократію "меньшимъ изъ двухъ золъ", сравнительно съ дворянствомъ. Но за то какъ же онъ и наказанъ за это признаніе, не смотря на всѣ оговорки, которыми онъ его обставляетъ! Изъ "перваго сюжета", какимъ онъ былъ сначала ("Четверть вѣка назадъ"), онъ низводится въ статисты, и Троекуровъ столь же легко побѣждаетъ его въ сердцѣ княжны Киры, какъ и въ средѣ крестьянскихъ присутствій.

Зная господствующую симпатію Маркевича, мы лучше поймемъ ту центральную сцену "Бездны", въ которой авторъ, устами Троекурова, высказываетъ свою profession de foi. Для Россіи -- говоритъ Троекуровъ -- "нужна сильная власть, только съ открытыми глазами". Сильная власть не можетъ быть первымъ и послѣднимъ словомъ политической системы,-- не можетъ быть имъ уже потому, что пользоваться властью можно для достиженія самыхъ различныхъ цѣлей. Въ бесѣдѣ съ Колонтаемъ и Бахратидовымъ Троекуровъ намѣчаетъ средство, существенно необходимое для осуществленія его плана; это -- только "увѣнчаніе зданія", контуры котораго съ достаточною ясностью обрисовались уже гораздо раньше. Помѣстное дворянство, покорное центральной власти, но всѣмъ завѣдывающее, всѣмъ управляющее, по-своему воспитывающее народъ, по-своему регулирующее всю его жизнь -- вотъ идеалъ автора "Перелома" и "Бездны". Опредѣлить внутреннее достоинство этого идеала -- не дѣло литературной критики; но она вправѣ указать тѣ данныя для его оцѣнки, которыя заключаются въ самыхъ произведеніяхъ Маркевича. Чтобы сообщить другимъ свою вѣру, нужно, прежде всего, вѣрить самому -- вѣрить горячо и глубоко. Этого условія мы у Маркевича не находимъ. Уже графъ Наташанцевъ, сомнѣваясь въ возможности измѣнить направленіе, данное крестьянскому дѣлу (рѣчь идетъ о той минутѣ, когда предстояло избрать преемника Ростовцеву), мотивируетъ это сомнѣніе слѣдующими словами: "Государь не можетъ имѣть къ намъ довѣрія болѣе, чѣмъ мы сами имѣемъ его къ себѣ... А мы... soyons francs: никто изъ насъ въ себя не вѣритъ " (курсивъ въ подлинникѣ)! Лѣтъ пятнадцать спустя, Троекуровъ произноситъ надъ своей партіей приговоръ еще болѣе рѣзкій. "Удивительное переживаемъ мы время! Сильныхъ бойцовъ оно даетъ лишь на гибель и преступленія, а въ противоположный лагерь подставляетъ {Авторъ, вѣроятно хотѣлъ сказать: поставляетъ. Это окна изъ многихъ неправильностей его языка.} однихъ какихъ-то... сладкопѣвцевъ сикстинской капеллы, чтобы выразиться прилично, негодныхъ ни на какую борьбу, безвластныхъ надъ самими собою"! Еще нѣсколькими годами позже, тотъ же Троекуровъ говоритъ о дворянствѣ, какъ о чемъ-то принадлежащемъ прошедшему, констатируетъ "разрывъ традиціонной его связи съ народомъ". Но, можетъ быть, мнѣніе автора не вполнѣ совпадаетъ, во всѣхъ этихъ случаяхъ, съ словами его героевъ? На этотъ вопросъ пускай отвѣтитъ частное письмо, написанное въ 1882 г. и цитируемое г. Крестовскимъ (Всеволодомъ) въ послѣсловіи къ "Безднѣ". "Вы меня спрашиваете,-- говорить Маркевичъ въ интимной бесѣдѣ съ "дорогимъ" ему человѣкомъ,-- неужели нельзя найти сюжета и лицъ, къ которымъ бы можно отнестись симпатично? Но кто же, скажите, кромѣ тѣхъ же могикановъ дворянскаго прошлаго, quelques rares épaves d'un passé évanoui à jamais, кто симпатиченъ въ этой новой, созданной прошлымъ царствованіемъ, жизни?.. Вѣдь у насъ теперь кромѣ мужика, да и то гдѣ-то тамъ, въ глуби Россіи, куда желѣзныя дороги не внесли цивилизаціи, ничего здороваго и цѣлостнаго не осталось... L'idéal est à trouver, и кто знаетъ, когда и гдѣ она (молодежь) его обрящетъ?"

Итакъ, мы наталкиваемся сразу на коренное противорѣчіе. "Симпатичные" типы, отъ имени и во имя которыхъ насъ зовутъ назадъ, оказываются "послѣдними могиканами" прошлаго, навсегда похороненнаго. Куда же идти, если единственная указываемая дорога ведетъ въ пустотѣ, въ область призраковъ и тѣней? Положимъ, что впереди "бездна" -- но вѣдь и позади только могильная яма. Идеалъ, почерпнутый изъ Леты и склеенный изъ "обломковъ" (épaves), оказывается, очевидно, "картоннымъ мечемъ" -- и авторъ, неистово имъ махавшій, очень хорошо зная, что онъ картонный, что настоящій мечъ вовсе еще не найденъ. Но, можетъ быть, живительная сила заключается все-таки въ этою на-вѣки миновавшемъ прошломъ, въ этихъ могиканахъ, которые больше не повторяются и не повторятся? Можетъ быть, "дулъ отцовъ", достойнымъ образомъ возсозданный и воспѣтый, "воскреснетъ въ сынахъ", обновившись и измѣнившись соотвѣтственно условіямъ новой эпохи? Можетъ быть, успокоеніе и счастье будутъ дарованы намъ не кѣмъ инымъ, какъ Завалевскими и Троекуровыми новѣйшей формаціи, облеченными надлежащею для сего властью? Безспорно, по "отцамъ" можно, до извѣстной степени, судить о "сынахъ"; не лишены значенія, съ этой точки зрѣнія, и отцовскіе портреты. Что же мы видимъ въ портретахъ на quasi-портретахъ, написанныхъ Маркевичемъ? То, что въ нихъ есть симпатичнаго, не сходно съ дѣйствительностью; то, что въ нихъ сходно съ дѣйствительностью, ни мало несимпатично. Когда и гдѣ у насъ были аристократы въ родѣ Чемисаровыхъ и Завалевскихъ? На какой почвѣ могла вырости у насъ "англійская" {Вѣрнѣе было бы сказать: "старо-англійская", такъ какъ въ послѣднее время кругъ дѣйствій бюрократіи и въ Англіи сталъ значительно шире.} ненависть въ службѣ, высокомѣрное и, вмѣстѣ съ тѣмъ, враждебное отношеніе въ бюрократіи? Русское дворянство всегда было и продолжаетъ быть сословіемъ, по преимуществу, служилымъ; презрѣніе къ чиновничеству было бы для него равносильно презрѣнію къ самому себѣ. Ему столь же чуждо "грансеніорство" какъ и ландлордизмъ; изъ его среды могли выйти лишь подражатели, но не продолжатели французскихъ вельможъ и англійскихъ сквайровъ. Исключенія только подтверждаютъ правило -- но самыя исключенія носили и носятъ у насъ не тотъ характеръ, который напяливается, какъ чужое платье, на излюбленныхъ героевъ псевдо-аристократическаго романиста. Тѣ немногіе представители нашей знати, которые посвятили себя наукѣ, искусству, общественной дѣятельности, не имѣютъ ничего общаго съ Завалевскими, Пужбольскими, Троекуровыми; назовемъ, для примѣра, хотя бы гр. А. С. Уварова, гр. А. К. Толстого, кн. А. И. Васильчикова... Скажемъ болѣе: отвращеніе къ бюрократіи, вложенное, какъ необходимая принадлежность аристократизма, въ Чемисаровыхъ, Троекуровыхъ е tutti quanti, не только вымышлено -- въ томъ сочетаніи условій, въ какомъ оно является у Маркевича, оно просто невозможно. Въ самомъ дѣлѣ, девизъ разбираемыхъ нами романовъ -- "сильная власть", немыслимая безъ централизаціи, которая въ свою очередь немыслима безъ бюрократіи. Мы готовы допустить, что Троекуровы не любятъ бюрократію -- но не любятъ ее только потому, что она не въ ихъ рукахъ и служитъ не ихъ цѣлямъ. Ихъ вражда въ чиновничеству можетъ быть выражена всего лучше извѣстной французской поговоркой: ôte-toi de là que je m'у mette (въ вольномъ переводѣ: пойди прочь, я хочу сѣсть на твое мѣсто).

Если сбросить съ героевъ Маркевича мантію самостоятельности и независимости -- изъ-подъ которой, какъ они ни закутываются въ нее, выглядываетъ все тотъ же вице-мундиръ,-- то на первый планъ выступятъ свойства совершенно другого рода: самодурство у Чемисарова, вялость -- у Завалевскаго, старческое сластолюбіе -- у Наташинцева. Всего замѣтнѣе перемѣна костюма отражается на Троекуровѣ, этомъ любимомъ сынѣ плодовитаго отца, постоянно выставляемомъ на-показъ и точно освѣщаемомъ бенгальскими огнями. Въ какой бы средѣ онъ ни являлся, онъ вездѣ лучше и выше всѣхъ; онъ неустрашимъ на войнѣ и среди волнующагося народа, непобѣдимъ въ дракѣ, какъ и въ спорѣ, неотразимъ въ дамскомъ обществѣ, какъ и въ бесѣдѣ съ художниками и съ государственными людьми. Таково намѣреніе автора; въ исполненіи мы видимъ Троекурова не спокойнымъ обладателемъ предназначенной для него высоты, а усиленно и безплодно пытающимся взобраться на нее, съ величайшей натугой и напряженіемъ. Развѣ не натуга -- всѣ эти "пренебрежительныя усмѣшки", эта дѣланная брезгливость, это напускное, разсчитанное высокомѣріе, эти сдерживаемыя или несдерживаемыя вспышки гнѣва, съ "страннымъ спокойствіемъ" или съ "безпощаднымъ блескомъ глазъ" {T. VII, стр. 88, 64, 121, 142, 166, 196, 888, 424; т. VIII, стр. 216, 266; т. IX, стр. 137, 176; т. X, стр. 68, 199, 200. Мы не хотимъ удлинилъ статью мало интересными выписками, но не хотимъ и говоритъ бездоказательно; съ помощью дѣлаемыхъ нами ссылокъ всякій можетъ провѣритъ основанія нашего мнѣнія.}? Явная несоразмѣрность между настоящими свойствами Троекурова и мѣстомъ, отводимымъ ему въ пантеонѣ идеальныхъ русскихъ дѣятелей, производитъ, помимо воли автора, глубоко комическое впечатлѣніе; на мысль читателей невольно приходитъ лягушка, желающая сравняться съ воломъ. Въ самою дѣлѣ, кѣмъ насъ приглашаютъ любоваться, кому насъ хотѣли бы подчинить, какъ призванному вождю Россіи (припомнимъ слова Бахратидова Троекурову: "умница ты братъ, большая умница!-- удивляюсь, что никто не думаетъ позвать тебя и поставить на настоящее мѣсто")? Военно-учебное заведеніе, потомъ безпутные кутежи, "прожиганіе жизни", "ухлопыванье" состоянія, "парадёры", "минерашки" -- вотъ résumé молодости Троекурова. Его отрезвляютъ нѣсколько Севастополь и Кавказъ, но когда онъ является передъ нами впервые, онъ уже носить на себѣ печать "какой-то будто утомленной энергіи, пресыщенія или горечи неудовлетворенной жизни". Этотъ запоздалый Печоринъ сразу оказывается безвластнымъ надъ самимъ собою; любовь къ Сашенькѣ Лукояновой не мѣшаетъ ему пасть къ ногамъ Ольги Ранцевой -- точно такъ же, какъ это паденіе не мѣшаетъ ему, три дня спустя, возвратиться подъ сѣнь "чистаго, безкорыстнаго чувства" Сашеньки. Эта прелюдія даетъ намъ ключъ къ послѣдующему эпизоду съ княжной Кирой, выставляющему въ полною блескѣ слабость мнимо-сильнаго человѣка. Не умѣя владѣть собою, Троекуровъ претендуетъ на владѣніе другими -- съ какимъ успѣхомъ, это легко себѣ представить. Слишкомъ скучно и долго было бы слѣдить за подвигами реакціоннаго матамора; ограничимся одной чертой, какъ нельзя болѣе характеристичной. Въ одной петербургской газетѣ появляется корреспонденція изъ уѣзда, въ которомъ живетъ и властвуетъ Троекуровъ -- корреспонденція, содержащая въ себѣ пошлую и глупую выдумку относительно семьи Троекурова. Вмѣсто презрѣнія, котораго она заслуживала, она возбуждаетъ въ Троекуровѣ негодованіе, котораго онъ даже не умѣетъ сдержать и которое онъ изливаетъ, нѣсколько дней спустя, въ бѣшеной діатрибѣ противъ прессы. "Вы сочинили,-- восклицаетъ онъ, обращаясь къ одному изъ побиваемыхъ имъ по обыкновенію, "государственныхъ людей",-- "вы сочинили атеистическую, невѣжественную, злобную прессу, точащую ядъ каждою своею строкой, прессу -- бичъ всего, еще остающагося неисковерканнымъ въ нашемъ краѣ (т.-е. Троекуровыхъ и К°), прессу, получающую прямо внушенія свои отъ революціоннаго подполья,-- и предъ которою вы-же, вы, сочинившіе ее, дрожите, какъ неразумные и трусливые ребята"... Не слышится ли и этихъ словахъ, вмѣстѣ съ непониманіемъ или извращеніемъ самыхъ простыхъ фактовъ, мелкая злоба мелкой натуры? Не довольно я одной такой цитаты, чтобы уронить Троекурова съ ходулей, на которыя вознесъ его авторъ?