Съ тенденціей Маркевича, какъ и съ ея носителями, мы познакомились достаточно; мы видѣли, что отсутствіе истины и глубины не восполняется въ ней даже горячей вѣрой, что авторъ самъ сомнѣвается въ осуществимости своего идеала, въ наличности условій и силъ, необходимыхъ для проведенія его въ жизнь. Если наше заключеніе справедливо, то оцѣнка дѣятельности Маркевича, въ сущности, уже готова; это -- дѣятельность тенденціозная въ томъ смыслѣ, въ какомъ тенденція несовмѣстима съ искусствомъ. Къ тому же выводу можно прійти и другимъ путемъ: разсмотрѣніемъ пріемовъ, съ помощью которыхъ проводится тенденція. Авторъ "Перелома" и "Бездны" вездѣ и всегда дѣйствуетъ à froid, съ холоднымъ разсчетомъ, съ подчеркиваніемъ и выкрикиваньемъ своихъ намѣреній; разсказъ и мораль разсказа нигдѣ не сливаются у него въ одно неразрывное цѣлое, тенденція безпрестанно аффишируетъ себя, принимаетъ видъ прописи или вывѣски, напоминая иногда знаменитое объясненіе неудавшагося рисунка: "се левъ, а не собака". Пояснимъ нашу мысль примѣрами. Въ "Маринѣ изъ Алаго Рога" авторъ хотѣлъ показать обращеніе героини, подъ вліяніемъ Завалевскаго и Пужбольскаго, изъ дурно воспитанной нигилистки въ прекраснодушную, благонравную дѣвицу. Не говоримъ уже о томъ, что это обращеніе совершается чрезвычайно быстро, почти безъ переходовъ и оттѣнковъ, по щучьему велѣнью; для насъ важенъ самый способъ его изображенія. Бесѣдуя сама съ собою, Марина разбираетъ по пунктамъ предубѣжденія свои противъ аристократизма -- и констатируетъ паденіе каждаго изъ нихъ (т. III, стр. 93--96). Получается, такимъ образомъ, нѣчто въ родѣ судебнаго рѣшенія, испещреннаго, для большей наглядности, курсивомъ; изложеніемъ обстоятельствъ дѣла служитъ обзоръ прежнихъ предразсудковъ Марины, а вмѣсто соображеній суда является перечень причинъ, заставляющихъ Марину отказаться отъ этихъ предразсудковъ. Въ "Переломѣ" либеральный полковникъ Блиновъ устраиваетъ бѣгство агитатора, арестованнаго за возбужденіе волненій между крестьянами, а либеральный исправникъ Факирскій пассивно потворствуетъ этому бѣгству. Дѣло, кажется, говоритъ само за себя, и читатели могли бы понять его значеніе помимо комментаріевъ автора; но безъ объяснительной подписи онъ и здѣсь обойтись не можетъ -- и она является передъ нами въ словахъ Факирскаго: "Вотъ оно, вотъ гдѣ сила ихъ! -- беззвучно лепетали его уста". Этого "лепета" автору еще мало; на слѣдующей страницѣ опятъ является та-же черта, дабы она отнюдь не ускользнула отъ чьего-либо вниманія. "Факирскій чувствовалъ себя скверно, и губы его какъ-бы механически повторяли: да, онъ, я, всѣ... вотъ въ чемъ и откуда сила ихъ!" Теперь, по крайней мѣрѣ, не пойметъ словъ Факирскаго только безнадежно-лѣнивый или разсѣянный читатель.

"Хитрая механика" въ родѣ той, образцы которой мы сейчасъ привели, не только анти-художественна -- она несогласна съ исторической и жизненной правдой. Употребленіе ея приводитъ на каждомъ шагу къ преувеличеніямъ, въ неточностямъ -- чтобы не сказать болѣе,-- исключающимъ произведенія Маркевича изъ числа тѣхъ беллетристическихъ "документовъ", которыми можетъ воспользоваться будущій историкъ нашей эпохи. Образъ дѣйствій Блинова и Факирскаго нельзя назвать безусловно невозможнымъ или невѣроятнымъ, но только до тѣхъ поръ, пока онъ является единичнымъ случаемъ; малѣйшая попытка выставить его чѣмъ-то типичнымъ вводитъ насъ на всѣхъ парусахъ въ область выдумки и фальши. Между администраторами начала шестидесятыхъ годовъ Факирскіе могли составлять развѣ рѣдкое, очень рѣдкое исключеніе, столь же рѣдкое, какъ Блиновы -- между офицерами этого времени. Безмолвный, пассивный заговоръ всѣхъ и каждаго въ пользу политической агитаціи -- дѣтская сказка, достойная фигурировать развѣ на страницахъ "Не любо -- не слушай". Между тѣмъ, такихъ сказокъ у Маркевича многое множество. Раскроемъ, напримѣръ, "Бездну" и посмотримъ на товарища прокурора Тарахъ-Таращанскаго, явно потворствующаго политическимъ преступникамъ, кричащаго на жандармовъ и глумящагося надъ правительствомъ. Не споримъ, можетъ быть, гдѣ-нибудь и мелькнулъ, въ видѣ метеора, такой странный представитель прокурорской власти; но Маркевичъ не только оставляетъ его нѣсколько лѣтъ сряду на одномъ и томъ же постѣ -- онъ хочетъ, чтобы мы видѣли въ Тарахъ-Таращанскомъ нормальнаго прокурора второй половины семидесятыхъ годовъ! "Онъ, Тарахъ,-- говорить одно изъ дѣйствующихъ лицъ "Бездны",-- баринъ очень легонькій -- ужъ такая, должно быть, у всѣхъ у нихъ порода, у этихъ судейскихъ теперишнихъ ". Вотъ она -- надпись: "се левъ, а не собака"! Авторъ боится непонятливости читателей и прямо подсказываетъ имъ, что въ господинѣ Тарахъ-Таращанскомъ они должны усмотрѣть олицетвореніе цѣлаго учрежденія. Но если читатели не всегда понятливы, то память, во всякомъ случаѣ, у нихъ не совсѣмъ отшибло -- по крайней мѣрѣ, память недавнихъ событій. Конецъ семидесятыхъ годовъ отстоитъ отъ насъ еще слишкомъ близко, чтобы мы могли повѣрить плохо скомпонованной баснѣ. Стоитъ только назвать хотя бы извѣстный процессъ ста девяноста трехъ, заимствовавшій свое имя отъ руководившаго имъ прокурора ("Жихаревское" дѣло), чтобы убѣдиться въ томъ, какъ мало общаго между прокуратурой реальной и прокуратурой, воплощенной авторомъ "Бездны" въ лицѣ Тарахъ-Таращанскаго. Ошибка до такой степени груба, что объяснить ее можно только однимъ: нѣкоторымъ оптическимъ обманомъ. Въ 1884 г., когда написаны послѣднія главы "Бездны", политическіе друзья писателя были поглощены борьбою съ судебнымъ вѣдомствомъ, не щадившею и прокуратуры. Привычка переносить въ романъ тенденціи извѣстной московской газеты побудила Маркевича напасть, заднимъ числомъ, на общаго врага, не слишкомъ заботясь о своевременности нападенія. Въ пользу нашей догадки говорятъ слѣдующія слова того-же Тарахъ-Таращанскаго: "отпусти я теперь этого неосторожнаго болтуна (Волка), такъ одна ужъ эта московская печать подыметъ такой гвалтъ... Вотъ гдѣ она у насъ сидитъ, эта печать (проводитъ пальцемъ по горлу)!-- Злая сила, дѣйствительно", отвѣчаетъ губернаторъ (о которомъ мы еще будемъ имѣть случай упомянуть). Сочинительство заднимъ числомъ обнаруживается здѣсь во всей своей красѣ. Въ 1879 г. (къ этому времени относится все происходящее въ послѣднемъ томѣ "Бездны"), "московская печать" вовсе не была "силой" и вовсе не поднимала "гвалта" противъ судебнаго вѣдомства; гораздо правильнѣе было бы утверждать, что прокуратура пользовалась въ то время сочувствіемъ "Московскихъ Вѣдомостей".

Анахронизмы, вообще говоря -- явленіе весьма обыкновенное въ романахъ Маркевича. Уже въ "Типахъ прошлаго", дѣйствіе которыхъ отнесено къ сороковымъ годамъ, Кирилинъ говоритъ и дѣйствуетъ какъ истый "нигилистъ" гораздо позднѣйшаго времени. Въ "Четверть вѣка назадъ" Духонинъ отзывается о Бѣлинскомъ въ выраженіяхъ, прямо почерпнутыхъ изъ консервативной критики семидесятыхъ годовъ, а Гундуровъ, предвосхищая извѣстное стихотвореніе Тютчева, восклицаетъ: "въ Россію надо вѣрить "! Въ "Переломѣ" графъ Закревскій (до крайности идеализированный и пользующійся большимъ сочувствіемъ автора) предсказываетъ, еще до освобожденія крестьянъ, появленіе кулачества и говорить о дворянствѣ языкомъ Троекурова, т.-е. нашихъ теперешнихъ реакціонныхъ газетъ. Въ "Безднѣ" паденіе "казанскаго воеводы" (г. Скарятина) передвигается изъ 1881-го въ 1879-ый годъ и объясняется, согласно съ premiers Moscou г. Каткова, нерасположеніемъ къ нему судебнаго вѣдомства. Вся сцена "Бездны", которую мы назвали центральною (бесѣда Троекурова съ Колонтаемъ и Бахратидовымъ), представляется совершенно немыслимой въ 1879-мъ году; что въ ней не сочинено, то имѣло бы значеніе и смыслъ только при перенесеніи дѣйствія романа на одинъ годъ впередъ. Большой бѣды во всѣхъ указанныхъ нами несообразностяхъ еще не было бы, еслибы произведеніи Маркевича, въ его собственныхъ глазахъ и въ глазахъ его пріятелей, были просто занимательными разсказами, написанными и читаемыми дли препровожденія времени. Но нѣтъ, имъ придается значеніе несравненно большее; въ заголовкѣ ихъ (начиная съ "Четверть вѣка назадъ") горделиво пишется: правдивая исторія, они предназначаются для просвѣщенія и поученія современниковъ и потомства. Этого мало: къ вымышленнымъ ихъ героямъ присоединяется длинный рядъ государственныхъ людей и общественныхъ дѣятелей, живущихъ до сихъ поръ или сошедшихъ со сцены весьма недавно. Маски, которыми прикрыты эти лица, болѣе чемъ прозрачны: подъ псевдонимами Паванова, Ягина, Линютина, графа Вилина, Колонтая, Бахратидова всякій можетъ разобрать безъ труда настоящія, всѣмъ хорошо извѣстныя, имена -- а гдѣ возможно сомнѣніе, тамъ его любезно стараются устранить друзья писателя {Когда литературно-театральный комитетъ отказалъ въ постановкѣ на сцену "Чада жизни" Маркевича, "Московскія Вѣдомости" объясняя этотъ отказъ, между прочимъ, мщеніемъ Д. В. Григоровича за нелестное изображеніе его въ одномъ изъ романовъ Маркевича.} . Не будемъ говорить о томъ, въ какой степени и при какихъ условіяхъ законенъ вообще подобный авторскій пріемъ; внѣ всякихъ сомнѣній стоитъ, во всякомъ случаѣ, одно -- что употребленіе его обязываетъ къ величайшей сдержанности. Припомнимъ, какимъ нападеніямъ подвергся Додэ, когда онъ изобразилъ въ "Набобѣ" герцога Морни; а между тѣмъ, онъ не вышелъ при этомъ изъ предѣловъ порядочности и приличія, скорѣе скрасивъ, чѣмъ исказивъ образъ умершаго вождя бонапартистовъ. Если нѣкоторыя страницы "Бездны" не вызвали у насъ общаго негодованія, то это объясняется отчасти меньшею воспріимчивостью нашей читающей публики, отчасти -- и преимущественно -- мѣстомъ появленія "Бездны" и именемъ ея автора. Чего могутъ ожидать побѣжденные отъ Маркевича и отъ "Русскаго Вѣстника" -- это всѣмъ заранѣе было слишкомъ хорошо извѣстно. Какъ бы то ни было, нельзя не пожелать, чтобы забвеніе, ожидающее "Бездну", не постигло тѣхъ мѣстъ ея, въ которыхъ выведенъ на сцену представитель "диктатуры сердца" (le mot y est), Бахрандовъ; пускай они останутся въ нашей литературѣ памятникомъ того, до чего способна была дойти злоба партіи, отрѣшившейся отъ всякихъ стѣсненій. Выписывать этихъ мѣстъ мы не хотимъ, это было бы слишкомъ непріятно; достаточно замѣтить, что авторъ не останавливается даже передъ отрицаніемъ... ветлянской чумы (т. IX, стр. 130), лишь бы только имѣть случай воскликнуть: "налетѣлъ орелъ, все въ порядокъ привелъ".

Чтобы дать понятіе о томъ, въ какимъ результатахъ приводитъ излюбленная манера Маркевича -- соединять служеніе своимъ симпатіямъ или антипатіямъ съ претензіей на воспроизведеніе историческихъ моментовъ и историческихъ лицъ,-- посмотримъ поближе на одну сцену въ "Переломѣ". Троекуровъ, лѣтомъ 1862 г., пріѣзжаетъ въ Петербургъ и имѣетъ аудіенцію у "генерала" Паванова, занимавшаго "большой постъ въ тогдашней администраціи". Онъ встрѣчаетъ тамъ графа Анисьева,-- по всѣмъ признакамъ, одного изъ главныхъ начальниковъ государственной полиціи -- статсъ-секретаря Ягина, оффиціальное положеніе котораго достаточно ясно обрисовывается привезенною имъ запискою "о предполагаемой реформѣ всей нашей системы образованія на началахъ реальности и либерализма". Эти три сановника соперничаютъ между собою (на страницахъ "Перелома") не только въ ограниченности -- предназначенной, очевидно, служить темнымъ фономъ для яснаго ума и высокой мудрости Троекурова,-- но и въ выходкахъ, далеко оставляющихъ за собою границу вѣроятнаго или даже просто возможнаго. "Nous ne pouvons rien; le torrent nous emporte", говоритъ Павановъ. "Вы требуете силы? Она у насъ самымъ рѣшительнымъ образомъ теперь отсутствуетъ... Russia is а great humbugh (Россія -- большое надувательство), écrivait lord Palmerston en 1835; tenons nous cela pour dit!" Замѣтимъ, что эти слова влагаются въ уста вліятельнѣйшему -- и вмѣстѣ съ тѣмъ, до крайности самолюбивому -- министру, который, констатируя "безсиліе" Россіи, признаетъ, eo ipso, безсильнымъ и самого себя. Представитель третьяго отдѣленія разсчитываетъ всего больше на помощь, оказанную правительству только-что появившеюся (въ "Русскомъ Вѣстникѣ") статьею противъ "Колокола": "on se sent beauconp plus fort,-- говорить онъ,-- depuis qu'on а trouvé un appui iuattendu dans la presse" (здѣсь авторъ раскланивается, мимоходомъ, передъ своимъ главнымъ патрономъ). "Надолго ли же вы окрѣпли?" спрашиваетъ его Троекуровъ. "Само собою, нѣтъ!-- точно обрадовавшись, засмѣялся графъ Анисьевъ;-- nous serons immanquablement repris par le courant". Что касается до "статсъ-секретаря Ягина", то онъ не только отказывается бороться противъ "теченія" -- онъ самъ готовъ способствовать его успѣху. Когда Папановъ замѣчаетъ, что нормальный студентъ "желаетъ теперь заниматься не науками, а политическими утопіями", Ягинъ возражаетъ ему: "студентъ -- будущій гражданинъ; онъ долженъ себя готовить къ этому -- готовка свободою, которую ему слѣдуетъ предоставить". И насъ хотятъ увѣрить, что такіе -- или подобные -- разговоры велись руководящими министрами лѣтомъ 1862 г., велись ими въ присутствіи перваго попавшагося пріѣзжаго изъ провинціи! Насъ хотятъ увѣрить, что единственной опорой противъ "теченія" была въ то время одна московская редакція, что внизу господствовалъ хаосъ, вверху -- смятеніе, что, начиная съ исправниковъ, допускающихъ побѣгъ арестантовъ, до министровъ, провозглашающихъ Россію humbugh'омъ, всѣ были объяты апатіей или страхомъ, всѣ измѣняли, сознательно или безсознательно, своему долгу! И все это происходило послѣ петербургскихъ пожаровъ, послѣ закрытія университетовъ и воскресныхъ школъ, послѣ пріостановки "Современника" и "Русскаго Слова", послѣ множества арестовъ и административныхъ высылокъ, въ самый разгаръ первой серіи политическихъ процессовъ! Нѣтъ, легковѣріе публики не такъ велико, какъ думаютъ на Страстномъ бульварѣ, и изъ ста читателей "Перелома" едва ли найдется хоть одинъ, который бы увидѣлъ въ приведенной нами сценѣ нѣчто иное, чѣмъ неудачную политическую каррикатуру.

Такой же водевиль съ переодѣваньемъ, какой разыгрывается и "Переломѣ" по отношенію къ 1862-му, повторяется, въ "Безднѣ", по отношенію къ 1879 г. Опять мы видимъ ту-же путаницу наверху и внизу; полиція въ Петербургѣ "въ полномъ конфузѣ", даже городовые робѣютъ, увѣщевая народъ (т. IX, стр. 128); прокуроры дѣйствуютъ -- или бездѣйствуютъ -- въ духѣ знакомаго намъ Тарахъ-Таращанскаго; губернаторы либеральничаютъ, протестуютъ противъ обысковъ во имя неприкосновенности домашняго очага, опасаются нареканій на произволъ администраціи (!) а строго порицаютъ служебное усердіе, когда оно, par extraordinaire, еще не угасло въ комъ-либо изъ ихъ подчиненныхъ (т. X, стр. 180, 181, 183, 203, 206); министры или члены государственнаго совѣта называютъ положеніе дѣлъ "невообразимымъ ералашемъ" Все это нужно автору какъ фундаментъ для общаго завода объ истекшей четверти вѣка, формулируемаго слѣдующею словами Троекурова: "Всѣ реформы (прошлаго царствованія), исключая крестьянскую, какая бы тамъ вѣрная въ абсолютномъ значеніи слова и "великодушная", если хочешь, идея ни легла въ основаніе ихъ, не вытекли изъ потребности русской жизни (читай: изъ потребности гг. Троекуровыхъ), а не что иное, какъ плодъ произвольнаго, въ кабинетѣ задуманнаго, сочинительства по нахватаннымъ изчужа образцамъ, по избитымъ шаблонамъ, гнилымъ уже и такъ, откуда берутся они, и несущимъ съ собою смерть въ примѣненіи ихъ къ нашему быту" (просимъ читателей обратить вниманіе, между прочимъ, на стилистическую прелесть этой фразы). Напрасно только гг. Троекуровы не доводятъ откровенность до конца; напрасно они дѣлаютъ оговорку относительно крестьянской реформы, послужившей основаніемъ и исходной точкой для всѣхъ остальныхъ и вмѣстѣ съ ними вполнѣ заслуживающей троекуровскаго осужденія.

Около центральной тенденціи Маркевича ютится цѣлое гнѣздо крошечныхъ, мелочныхъ тенденцій, наводняющихъ страницы романа газетною полемикою самаго послѣдняго сорта. Здѣсь авторъ старается уколоть "гуманнѣйшее судилище отечественныхъ сенаторовъ", позволившее себѣ сослать въ Сибирь, да и то "скрѣпи сердце", только десять "избранныхъ" изъ ста девяноста-трехъ "призванныхъ"; тамъ пускается стрѣла въ современный русскій репертуаръ, безнадежно заполоненный "протестующимъ хныканьемъ "Воспитанницъ" и "Бѣдныхъ невѣстъ"; тутъ достается нѣкоему очень рьяному маленькому профессору за непочтительные отзывы о Карамзинѣ. Самыхъ колоссальныхъ размѣровъ эта тенденціозность особаго рода достигаетъ въ "Маринѣ изъ Алаго Рога", панегирикѣ аристократизма и... классическихъ гимназій. Пока Марина обрѣтается въ пучинѣ нигилизма и невѣжества, она смѣется надъ классицизмомъ, называетъ латинскій языкъ "пустымъ" и не понимаетъ, какъ можно заниматься "лингвистическими окаменѣлостями". Такими же врагами классическаго образованія оказываются, съ одной стороны, полу-идіотъ князь Солнцевъ, съ самоуслажденіемъ повторяющій газетную фразу о "систематической кретиниваціи несчастныхъ дѣтей", съ другой стороны -- грязный пошлякъ Левіаѳановъ, изгнанный изъ губернской "чехіи" (т.-е. гимназіи) за отрицаніе, съ каѳедры, "высшаго отвлеченнаго начала" и винящій во всемъ "дикій обскурантизмъ учебнаго начальства". Параллельно съ этимъ косвеннымъ восхваленіемъ учебнаго вѣдомства и только-что созданной имъ учебной системы (гимназическій уставъ 1872 г. былъ обнародованъ за нѣсколько мѣсяцевъ до появленія въ свѣтъ "Марины изъ Алаго Рога") идетъ косвенное порицаніе другого вѣдомства и другой системы, неугодныхъ автору или его патронамъ, "ѣду въ Петербургъ,-- говоритъ тотъ же Левіаѳановъ,-- въ военную гимназію желаю поступить, потому что тамъ начальство настоящее, либеральное; самая настоящая либеральная цивилизація теперь въ военномъ вѣдомствѣ". "Петербургъ, военная гимназія,-- не пропадемъ!" -- еще разъ повторяетъ Левіаѳановъ, потерпѣвъ fiasco въ попыткѣ устроиться около графа Завалевсваго. Мелкая тенденціозность доведена здѣсь до геркулесовыхъ столбовъ; романъ униженъ до служенія личнымъ антипатіямъ и частнымъ цѣлямъ, романистъ, мнящій быть художникомъ, низведенъ, собственной волей, въ благонамѣреннаго докладчика о неблагонамѣренныхъ учрежденіяхъ.

Фигура Левіаѳанова напоминаетъ намъ объ одной чертѣ, которою мы и довершимъ характеристику "тенденціозности" Маркевича. Насколько онъ идеализируетъ своихъ героевъ, настолько же онъ не щадитъ черныхъ красокъ для представителей антипатичныхъ ему направленій. Въ этомъ отношеніи, онъ напоминаетъ тѣхъ первобытныхъ художниковъ кисти и слова (только безъ ихъ наивности), у которыхъ злодѣй выходилъ непремѣнно рыжикъ уродомъ. Вотъ, напримѣръ, портретъ Левіаѳанова: "угреватой, чернозубый -- печка во рту, какъ говорятъ французы; все выраженіе его лица сосредоточивалось въ узкихъ и длинныхъ губахъ, постоянно складывавшихся въ саркастическую, некрасивую усмѣшку". "Скверная, влажная улыбка -- безобразная, судорожна складка губъ -- шипѣнье сквозь стиснутые зубы -- обгладываніе ногтей" -- вотъ штрихи, постепенно дорисовывающіе наружный образъ Левіаѳанова. Что касается до нравственныхъ свойствъ его, то сначала надлежащимъ порядкомъ -- въ сценѣ съ Мариной -- отдѣлывается его злоба и пошлость, потомъ -- въ сценѣ съ Завалевскимъ -- его лицемѣріе и глупость. Замѣтимъ, что въ лицѣ Левіаѳанова Маркевичъ, очевидно, хотѣлъ изобразить цѣлый типъ -- типъ "либеральнаго педагога"; къ его портрету, по знакомому уже намъ обычаю автора, имѣется и объяснительная надпись, (слова Марины: "И вотъ кто насъ воспитываетъ!"). Въ "Переломѣ" мы встрѣчаемся съ типичнымъ (по мнѣнію Маркевича) нигилистомъ шестидесятыхъ годовъ, Иринархомъ Овцынымъ. Это былъ "господинъ съ жидкими волосами, бѣлымъ безкровнымъ лицомъ и нѣсколько подслѣповатыми глазами, съ замѣтной опухолью кругомъ вѣкъ. Судорожное выраженіе, казавшееся присущимъ его длиннымъ, узкимъ, то и дѣло подергивавшимся губамъ, давало общему характеру его наружности нѣчто какъ бы злое и ехидное". Глядитъ онъ на княжну Киру "хищными, сверкающими и жадными какъ у волка глазами". Само собою разумѣется, что его ramage соотвѣтствуетъ его plumage; онъ гадокъ съ начала до конца, гадокъ въ гостиной Лукояновыхъ, гадокъ въ комнатѣ Вари, гадокъ и тогда, когда его бьетъ нагайкой Троекуровъ, и тогда, когда онъ исподтишка наноситъ увѣчье своему врагу. А вотъ портретъ Волка въ "Безднѣ": "онъ былъ страшно, въ буквальномъ значеніи этого слова, дуренъ собою, съ какими-то шлепающими губами, грубо мясистымъ носомъ и зловѣще выглядывавшими изъ-подъ низко нависшихъ бровей узкими и хищными глазами. Цѣлая шапка мохнатыхъ, жесткихъ, какъ конскіе, и испуганныхъ волосъ спускалась ему почти на самые глаза". Можетъ ли идти еще дальше однообразная топорность пріемовъ, анти-художественное аффинированіе намѣреній? Это лубочныя картинки, аляповатыя каррикатуры, не смотря на грубую утрировку -- или, лучше сказать, именно вслѣдствіе этой утрировки -- бьющія мимо цѣли.

-----

Не всегда же, однако, Маркевичъ отдаетъ себя во власть тенденцій, съ содержаніемъ и формой которыхъ мы теперь достаточно знакомы; есть же у него лица, эпизоды, даже цѣлые повѣсти и романы, совершенно чуждые тенденціозности. Не здѣсь ли, быть можетъ, слѣдуетъ искать его права на прочную и почетную извѣстность, его главныя литературныя заслуги? Мы думаемъ, что поиски этого рода были бы напрасны. Безспорно, нетенденціозныя произведенія Маркевича лучше тенденціозныхъ, и за одного "Лѣсника" можно было бы отдать и "Переломъ", и "Бездну", съ придачей "Марины изъ Алаго Рога"; но есть черта, за которую Маркевичъ никогда и нигдѣ не переходитъ -- это черта, отдѣляющая опытнаго, умѣлаго разсказчика отъ истиннаго художника или поэта. Во всѣхъ объемистыхъ томахъ, заключающихъ въ себѣ литературный багажъ Маркевича, не найдется ни одного живого, цѣльнаго, артистически законченнаго образа, который бы могъ занять мѣсто хотя въ боковыхъ кабинетахъ русской литературной портретной галлереи. Обыкновенный пріемъ автора -- чисто шаблонный; онъ надѣляетъ дѣйствующее лицо какимъ-нибудь выдающимся свойствомъ, какою-нибудь бросающеюся въ глаза чертою -- и съ этимъ свойствомъ, съ этою чертою оно постоянно вертится передъ нами. Князь Ларіонъ Шастуновъ ("Четверть вѣка назадъ") безпрерывно страдаетъ отъ безнадежной любви къ племянницѣ; княгиня Аглая Шастунова безпрерывно говоритъ глупости, скаредничаетъ и терзается напоминаніями о ея раскаталовскомъ происхожденіи; Ольга Эльпидифоровна безпрерывно кокетничаетъ и интригуетъ, интригуетъ и кокетничаетъ; Ашанинъ безпрерывно, на протяженіи цѣлыхъ трехъ романовъ, переходить отъ одного любовнаго похожденія къ другому. Къ каждому или почти каждому дѣйствующему лицу привѣшенъ ярлыкъ, не снимаемый уже болѣе до самаго конца и безсчетное число разъ мозолящій глаза читателей. Это точно какая-то ритурнель, повторяющаяся до утомленія и пресыщенія, при каждомъ выходѣ даннаго героя -- или даже даннаго фигуранта. Зяблинъ постоянно походить на "калабрскаго бригада" и говоритъ голосомъ, "напоминающимъ о сдобномъ тѣстѣ"; графа Анисьева мы видимъ не иначе, какъ съ "свисшими на грудь эполетами", въ "лакированныхъ" или "лоснящихся" сапогахъ, продѣлывающимъ что-нибудь съ своими длинными усами; графъ Закревскій только и дѣлаетъ, что "торжественно" или неторжественно "поднимаетъ ладони"; Троекуровъ на всѣ лады "помаргиваетъ" глазами; молодой князь Шастуновъ всегда говорить "нудно"; губернаторъ въ "Безднѣ", говоря, точно "сосетъ карамельку". Барышень, гостящихъ у Шастуновыхъ, авторъ какъ-то разъ прозвалъ "пулярками" -- и это прозвище такъ понравилось ему, что онъ никакъ разстаться съ нимъ не можетъ. Особенно важную роль играютъ глаза дѣйствующихъ лицъ, то "темные, съ приподнятыми, какъ у сфинкса, углами" (графин Воротынцева; т. IV, стр. 328, 386, 466, т. V, стр. 6, 21), то "аквамариновые" (Суздальцева), то "длинные, тихіе, цвѣта васильковъ" (княжна Лина), то "золотисто-зеленые, пронзающіе и недосягаемые" (княжна Кира). Гдѣ только можно, является на сцену "загадочность" -- загадочные глаза, загадочные улыбки, загадочный тонъ. Въ этомъ, какъ и во многомъ другомъ, романы Маркевича напоминаетъ иногда то Марлинскаго, то "великосвѣтскія повѣсти" тридцатыхъ годовъ. "Подъ нависшими вѣками князя Ларіона что-то мгновенно сверкнуло и погасло... Это стройное созданіе, блѣдное и прекрасное въ своей нѣмой печки, какъ мраморъ Ніобеи, съ тихимъ пламенемъ мысли въ васильковыхъ глазахъ... Забывать весь міръ, погружаясь украдкой въ эти глаза, глубокіе и лазурные, какъ глубь и лазурь того (итальянскаго) моря, того неба... Княжна! но какъ же жить тогда? Вѣдь плаха, вѣдь дыба, все легче этого... Розы цвѣли у нея на душѣ, послѣ успокоительныхъ увѣреній, пролившихъ сладостный елей въ ея взволнованную грудь... Безпощадныя змѣи немощной старческой ревности сосали сердце князя Ларіона... Онъ глотая каплю за каплей изъ этого отравленнаго кубка... Какимъ-то сверхъестественнымъ усиліемъ онъ заставилъ разомъ смолкнуть все, что рвалось, рѣзало и клокотало въ его груди... Передъ нею стоялъ Ашанивъ, сіяя страшнымъ огнемъ устремленыхъ на нее глазъ"... Эта небольшая коллекція извлечена нами вся одного только тома (четвертаго) -- и далеко не исчерпываетъ всего представляемаго имъ, съ этой точки зрѣнія, матеріала. Вычурность и банальность -- вотъ Сцилла и Харибда, между которыми не всегда счастливо лавируетъ Маркевичъ.

Въ не-тенденціозныхъ, какъ и въ тенденціозныхъ произведеніяхъ Маркевича всего менѣе удачны именно наиболѣе излюбленныя имъ лица. Трудно представить себѣ нѣчто болѣе дѣланное, натянутое, неестественное, чѣмъ фигура княжны Лины въ "Четверть вѣка назадъ". Это одна изъ тѣхъ "неземныхъ дѣвъ", которыя наводняли нашу литературу лѣтъ за пятьдесятъ до написанія названнаго нами романа; разница между ними только та, что предшественницы княжны Лины были менѣе претенціозны. Онѣ довольствовались ролью "небесныхъ созданій", между тѣмъ какъ княжна Лина соединяетъ съ этой ролью немалую дозу славянофильствующаго резонерства. "Она чувствуетъ по-русски, а мыслитъ по-европейски" -- такъ опредѣляетъ ее авторъ; "тщательное воспитаніе, серьезное чтеніе, постоянное общеніе съ высокообразованными умами -- все это сказывалось въ ней чѣмъ-то нелегко выражающимся словами, но проникавшимъ ее всю, какъ запахъ иныхъ отборныхъ духовъ, чѣмъ-то невыразимо тонкимъ, нѣжнымъ, идеальнымъ въ помыслахъ ея, въ рp 3;чи, въ каждомъ ея движеніи ". Выразить невыразимое -- это все равно, что "обнять необъятное"; Маркевичъ забылъ мудрое правило Козьмы Пруткова -- и впалъ въ манерность, по истинѣ нестерпимую. "У нея были какіе-то лебединые, медленные повороты шеи... Она покачивала своею, осѣненною золотистыми косами, головкою... Княжна медленнымъ движеніемъ головы поклонилась Гундурову... Она поклонилась ему своимъ милымъ долгимъ поклономъ сверху внизъ (а развѣ кланяются снизу вверхъ?)... Она медленно повела точеною своей головкой внизъ... Она прихлебывала чай своими свѣжими губами"... Этотъ неизмѣнно сладкій акомпаниментъ могъ бы испортить даже хорошую арію -- но арія, въ данномъ случаѣ, не лучше аккомпанимента. Лина сразу объявляетъ Гундурову, что "любитъ свое отечество", сразу выдаетъ сама себѣ аттестатъ высокой нравственной чистота. "У меня былъ учитель англійскаго языка, старикъ, онъ подарилъ мнѣ всего Шекспира. Дурное къ вамъ не пристанетъ,-- говорилъ онъ.-- И въ самомъ дѣлѣ, я всегда такъ думала, что дурное только къ дурнымъ пристаетъ". Говоритъ она, точно начитавшись стиховъ Хомякова или передовыхъ статей И. С. Аксакова. "Россія можетъ ждать великаго будущаго только отъ тѣхъ, кто будетъ твердо вѣрить въ нее... Здѣсь (въ Россіи) безбрежьемъ пахнетъ"... Сцена пріѣзда графа Анисьева (предназначаемаго въ женихи княжнѣ Линѣ) должна была, по намѣренію автора, выйти потрясающею, а вышла только смѣшною, какъ всякая неудавшаяся мелодрама (IV, 227--8). Въ послѣднихъ главахъ романа Лина становится проще и впечатлѣніе получается другое, лучшее -- но мы уже не въ силахъ забыть всѣ напрасныя натуги перваго тома.