Образованіе характера, постепенный ростъ чувства или страсти, перемѣна міросозерцанія -- однимъ словомъ, все, обусловливающее собою внутреннее движеніе въ романѣ, встрѣчается у Маркевича весьма рѣдко или изображается въ самыхъ общихъ чертахъ, совершается ex abrupto, въ мгновеніе ока. Дѣйствіе почти никогда не идетъ дальше поверхности, дальше внѣшнихъ событій; какимъ мы видимъ то или другое дѣйствующее лицо въ началѣ романа, такимъ оно, большею частью, и остается. Единственнымъ рѣзкимъ исключеніемъ изъ этого правила является княжна Кира -- сперва полу-нигилистка, потомъ кандидатка въ нимфы Эгеріи либеральныхъ реформъ, потомъ поглощенная личнымъ чувствомъ къ Троекурову и, наконецъ, католическая монахиня. Всѣ эти переходы, въ особенности послѣдній, мотивированы довольно слабо, и княжна Кира никакъ не можетъ быть отнесена въ числу наиболѣе удавшихся созданій Маркевича. Лучше всего выходятъ у него интригантки въ родѣ Ольги Ранцевой или Антонины Суздальцевой, интриганы въ родѣ графа Анисьева, свѣтскія куклы въ родѣ княгини Аглаи Шастуновой. И здѣсь, однако, краски кладутся слишкомъ густо и слишкомъ грубо; Ольга Эльпидифоровна, напримѣръ, уже черезъ-чуръ безцеремонна и съ самаго начала больше похожа на современную кокотку, чѣмъ на институтку и уѣздную барышню начала пятидесятыхъ годовъ. Вполнѣ хороши только немногія отдѣльныя сцены, представляющія удобный поводъ и полный просторъ для любимой манеры Маркевича -- для яркаго освѣщенія какой-нибудь одной черты, характеризующей собою данное дѣйствующее лице. Такова, напримѣръ, сцена у смертнаго одра Ольги Эльпидифоровны, выставляющая въ полномъ блескѣ и жадность, и тупость княгини Аглаи Шастуновой.
Насколько художественна форма произведеній Маркевичъ -- объ этомъ можно судить по цитатамъ, нами уже приведенными. Смѣна -- или смѣсь -- банальности и напыщенности нигдѣ не отражается такъ ярко, какъ въ описаніяхъ, единственнымъ достоинствомъ которыхъ у Маркевича слѣдуетъ признать... малочисленность ихъ и рѣдкость. "Ночь уже отрясала свои маки надъ безмолвствовавшею Москвою... Тамъ узкой полоской синѣло небо, бѣжали жемчужныя тучки, и по верхушкамъ березъ, золотимые полднемъ, дрожали нѣжные молодые листы... Слезинки росы сверкали алмазною пылью на стебелькахъ уже высокихъ травъ; жаворонки звенѣли въ голубомъ пространствѣ неба... Съ вершинъ и по вѣтвямъ молодой дубовой рощи спускался, словно занавѣсь литого золота, горячій свѣтъ восходящаго дня... Подъ вѣтвями древесныхъ вершинъ, въ глубинѣ аллей, словно чернильная волна катился и зіялъ мракъ настоящей ночи"... Иногда, въ самой срединѣ такого описанія, внезапно раздается тривіальная нота. "За нихъ говорила вся эта молодая природа: широкая даль рѣчного разлива, сладкій шелестъ молодыхъ дубовъ, соловей, урчавшій въ кустѣ дикой малины". Многаго оставляетъ желать даже языкъ Маркевича, далеко не всегда правильный и точный. У него попадаются и такія фразы, какъ: "ты отъ него особыхъ жертвъ ожидать не полагаешь... Онъ подставилъ княжнѣ ладонь, опершись на которую одною ногой, она другою, легко и быстро, вскочила на сѣдло " (можно подумать, что рѣчь идетъ о наѣздницѣ въ циркѣ, становящейся ногою на сѣдло), и такія выраженія, какъ " насилованная усмѣшка", " прижмуренные вѣки", "лицо его отучилось ", "кухня здѣсь не ахти мнѣ ", " изводящая звѣздочка" (въ смыслѣ звѣзды, указывающей исходъ) "сумасбродица", "неустой", "измога", "внутренняя кипѣнь ", "одно изъ чудъ", " самонадежное убѣжденіе" (въ смыслѣ самонадеяннаго), "сама Лина индѣ безсознательно усмѣхалась". Великосвѣтская княжна говоритъ знакомой барышнѣ: "кому ты здѣсь глазенапы пускаешь?.. Эта дура до сихъ поръ не съумѣла съ нимъ окрутиться "... Высоко образованный графъ называетъ дѣвушку, которую онъ втайнѣ любятъ, не иначе какъ: молодая особа. До невозможныхъ размѣровъ доведена Маркевичемъ манера, осмѣянная въ одномъ изъ писемъ Тургенева -- манера замѣнить слова: "сказалъ, возразилъ, отвѣчалъ" и т. п., другими, вовсе не подходящими. "А тебѣ скоро надо? подчеркнула она... И ты будешь просить ее, улыбнулась Софья Ивановна... До свиданія, кивнулъ ему тотъ... И не однѣ женщины, закачалъ головою графъ". Такими фразами можно было бы исписать цѣлыя страницы. Далеко не свободенъ Маркевичъ и отъ подражаній, вольныхъ или невольныхъ; укажемъ, для примѣра, на ощущенія Гундурова въ дорогѣ (IV, 13--14), весьма близкія къ дорожнымъ ощущеніямъ Лаврецкаго ("Дворянское гнѣздо", глаза XVIII), или на разсказъ Буйносова о пропагандѣ въ кабакѣ (VIII, 49), точно сшитый изъ воспоминаній Нежданова и Маркелова ("Новь", главы ХХХИ и ХXXV). Выборъ образца для подражанія бываетъ иногда и менѣе удаченъ. Когда Ольга Ранцева, въ началѣ "Перелома", доводить охладѣвшаго въ ней Троекурова до того, что онъ вновь бросается въ ея ногамъ, и затѣмъ она отталкиваетъ его, восклицая: "ужъ если разрывъ, такъ не отъ васъ, а отъ меня" (VI, 39), то это является прямымъ снимкою съ одной сцены въ "Dalila", Октава Филье.
Насъ могутъ упрекнуть въ пристрастіи, нашему мнѣнію могутъ противопоставить приговоръ библіотекъ для чтенія -- "даже либеральныхъ",-- въ которыхъ "зачитываются" романы Маркевича. Чтобы отстоять своего любимаго писателя, консервативные критики не отступаютъ, какъ мы уже видѣли, передъ ссылкой на всеобщую подачу голосовъ. Они забываютъ, что каково бы ни было значеніе "большинства" въ политикѣ, въ литературѣ оно рѣшающей власти не имѣетъ и имѣть не можетъ. Еслибы оцѣнка писателя зависѣла отъ числа опросовъ на его книгу, предъявляемыхъ въ кабинетахъ для чтенія, то Дюкре-Дюмениля слѣдовало бы поставить, въ свое время, далеко выше Шатобріана, Поль-де-Кока -- выше Альфреда Мюссе, Эжена Сю -- выше Бальзака и Ж. Зада, Понсонъ-дю-Террайля и Габоріо -- выше Флобера и Гонкуровъ, Бенедиктова -- выше Пушкина и Марлинскаго -- выше Гоголя. Мы ничуть не оспариваемъ того, что Маркевича, въ публичныхъ библіотекахъ, читаютъ много и охотно, но не думаемъ, чтобы по могло служить мѣриломъ его значенія и таланта. Въ умѣньѣ разсказывать, въ искусствѣ поддерживать, внѣшними средствами, интересъ въ ходу дѣйствія -- ему отказать никакъ нельзя; а больше ничего и не нужно да такого успѣха, какимъ гордятся друзья Маркевича. Въ данномъ случаѣ, впрочемъ, успѣху способствовало и кое-что другое. Къ обыкновеннымъ средствамъ приманки читателей -- мелодраматическимъ эффектамъ (страшный кузнецъ въ "Маринѣ изъ Алаго Рога", смерть княжны Лины и самоубійство князя Ларіона въ "Четверть вѣка назадъ", сумасшествіе Кемскаго и исповѣдь Настеньки въ "Типахъ прошлаго"), обилію любовныхъ похожденій (одинъ Ашанинъ чего стоитъ!), множество "захватывающихъ" перипетій, плодовитости вымысла, легкости изложенія -- у Маркевича присоединяются еще два: включеніе и число дѣйствующихъ лицъ нѣкоторыхъ весьма извѣстныхъ государственныхъ дѣятелей и изображеніе разныхъ "запретныхъ" фактовъ современной жизни (политическая агитація, обыски, аресты, побѣги, таинственныя личности въ родѣ Мурзина или графа Тхоржинскаго). Многое изъ того, что отставляетъ на самомъ дѣлѣ наиболѣе слабую сторону романовъ Маркевича, дѣлаетъ -- или по крайней мѣрѣ дѣлало -- ихъ любопытными для массы публики. Исчезнутъ обстоятельства, вызвавшія это любопытство, появятся другіе писатели, умѣющіе приспособиться къ условіямъ минуты, выдвинутся на первый планъ темы столь же завлекательныя, но болѣе современныя и животрепещущія -- и Маркевичу перестанетъ принадлежать выдающееся мѣсто между любимцами публичныхъ библіотекъ. Скоро ли это случится -- предсказать не беремся; несомнѣнно, въ нашихъ глазахъ, только одно -- что сочиненія Маркевича не принадлежатъ къ числу "большихъ кораблей" нашей литературы и что "большого плаванія" имъ не предстоитъ. Произведеніе искусства, заслуживающее этого имени, должно быть чѣмъ-то несравненно большимъ, нежели матеріаломъ для "занятнаго" чтенія.
А между тѣмъ, дарованіе у Маркевича несомнѣнно было -- не крупное, не блестящее, но достаточное для созданія чего-нибудь лучшаго, чѣмъ то, что онъ по себѣ оставилъ. Это видно по нѣкоторымъ его небольшимъ разсказамъ ("Лѣсникъ". "Свободная душа"), по единственному его большому роману ("Забытый вопросъ"), свободному отъ его обычной тенденціозности, хотя и не свободному отъ дидактической тенденціи, принимающей въ концѣ, для вящшаго вразумленія читателей, прямо-проповѣдническую форму; это видно и по тѣмъ лицамъ и сценамъ, которыя отмѣчены нами выше, какъ сравнительно выходящія изъ ряду (прибавимъ къ нимъ еще ту часть "Четверть вѣка назадъ", которая посвящена представленію "Гамлета" на домашнемъ театрѣ Шастуновыхъ). Если Маркевичъ не занялъ и не удержалъ за собою скромнаго, но почетнаго мѣста между нашими второстепенными, но хорошими беллетристами, то это объясняется двумя главными причинами. Первая изъ нихъ -- безграничное самомнѣніе, заставлявшее его браться за слишкомъ трудныя тэмы, ставить себѣ слишкомъ широкія задачи, и внушившее ему, наконецъ, несчастную мысль написать, въ формѣ трилогіи, нѣчто въ родѣ исторіи послѣднихъ трехъ десятилѣтій. Вторая причина -- это систематическое (хотя едва ли фанатическое) служеніе мелкой, узкой, фальшивой тенденціи, смѣшанное съ значительной долей личнаго раздраженія и злобы. Говоря, нѣсколько лѣтъ тому назадъ, объ одномъ изъ нашихъ поэтовъ, обратившемся въ тенденціознаго писателя, мы имѣли случай замѣтить, что между выдающимися поэтами послѣднихъ двухъ столѣтій можно встрѣтить индифферентовъ (Гёте, Мюссе), но едва ли найдется хоть одинъ реакціонеръ или закоренѣлый консерваторъ. Къ выдающимся романистамъ это замѣчаніе примѣнимо съ одной оговоркой: нѣкоторымъ изъ нихъ (весьма, впрочемъ, немногимъ) не было чуждо тяготѣніе въ прошедшему, но оно не мѣшало ихъ подъему и полету, потому что вовсе или почти вовсе не отражалось на ихъ творчествѣ и, во всякомъ случаѣ, не касалось лучшихъ ихъ созданій. Чтобы пояснить нашу мысль, достаточно назвать Валеева, тенденціозные романы котораго ("le Curé da village", "le Médécin de campagne") стоятъ неизмѣримо ниже не-тенденціозныхъ. Тяжесть, влекущая внизъ даже такой громадный талантъ, оказывается совершенно непосильной для заурядныхъ дарованій.
К. Арсеньевъ.
"Вѣстникъ Европы", No 2, 1886