-- Гыпы, -- отвечал он, -- Куты-Мафа омо инаки дзябзян-гии (т.е. худо, тигр унёс одну собаку).
При этом он добавил, что зверь далеко не ушёл и ест собаку поблизости от его жилища.
До наступления полной темноты оставалось не больше полутора часов. Я рассчитал, что если я побегу за ружьями, туда и обратно -- две версты, а затем полторы версты до юрты удэхейца и ещё до тигра, вероятно, с полверсты, на что потребуется не менее часа, то тигр за это время успеет съесть всю собаку и спокойно удалится. Подумав немного, я спросил удэхейца, есть ли у него ружьё. Он ответил, что имеет берданку, но стрелять священного зверя не будет, но так как Куты-Мафа сам напал на его дом, то он обещал проводить меня и указать место, где сейчас тигр находится. Тогда я решил идти с удэхейцем, а Крылов и Рожков побежали в лес за ружьями. Через двадцать минут я был уже в юрте Маха. Жена его с двумя детьми сидела испуганная, забившись в угол и разложив у входа в жилище большой огонь. Собаки тоже были собраны в юрту и привязаны к жердям, поддерживающим корьё крыши.
Удэхеец достал из-под изголовья своё ружьё и подал его мне. Это была старенькая берданка кавалерийского образца. Я осмотрел её, всё было как будто в порядке. Я оттянул замочную трубку и нажал на гашетку. Мне показалось, что пружина действовала слабо, потому что не было той резкости, которая требуется при спуске ударника. Я спросил его, не делает ли ружьё осечек и как оно бьёт. Он ответил, что винтовка исправна и бьёт хорошо. В это время я услышал позади себя шопот и почувствовал запах багульника. Обернувшись, я увидел, что жена Маха откуда-то достала деревянное изображение человека величиною в 20 сантиметров, без рук, с согнутыми ногами, вытянутой физиономией и с синими бусинами вместо глаз. Она повесила закоптелого идола на верёвочке к одной из стоек очага, называла его именем Касалянку, что-то шептала и жгла перед ним листья багульника.
Мне теперь некогда было её расспрашивать о бурхане, которому она вверяла охрану своего дома или просила оградить мужа от страшного зверя. Я стал торопить удэхейца. Он переобулся и взял копьё в руки. Перед тем, как идти, Маха заявил мне, что это не он идёт бить тигра, а я, и что копьё он берёт с собою только так, на всякий случай.
Я понял его и подтвердил, что вся ответственность за убийство грозного зверя ляжет исключительно на меня одного и что его семья тут ни при чём. После этого мы надели лыжи и пошли: он -- впереди, а я -- следом сзади. Пройдя шагов двести по реке, мы свернули в небольшую проточку.
Пока удэхеец бегал к нам на бивак и пока я осматривал его ружьё и патроны, произошло событие, которого мы никак не могли предусмотреть. Тигр перешёл ближе к юрте и, расположившись под яром на льду протоки, принялся за собаку.
Не подозревая, что зверь так близко, мы шли по протоке -- удэхеец впереди, а я сзади по его следу -- и довольно громко говорили между собой.
Вдруг Маха сразу остановился, а так как я не ожидал этого, то наткнулся на него и чуть было не упал. Я посмотрел на своего спутника. Лицо его выражало крайний испуг. Тогда я быстро взглянул в том направлении, куда смотрел туземец, и в шагах тридцати от себя увидел тигра. Словно каменное изваяние, он стоял неподвижно, опершись передними лапами в вмёрзшую в лёд колодину, и глядел на нас в упор.
Мне показалось, что зверь сделал короткую гримасу и на мгновение оскалил зубы: шерсть на спине его поднялась дыбом и тотчас опустилась; мне показалось, что у него дрогнули усы, и он дважды медленно повёл кончиком хвоста налево и направо. В таких случаях в мозгу на всю жизнь особенно ярко запечатлеваются какие-нибудь две-три несущественные детали. Я не могу сказать, чтобы в этот момент я особенно испугался, -- вернее, я просто растерялся и оцепенел, как и мой спутник Маха Кялондига.