Во время наблюдений я заметил, что солнечные пятна, впервые замеченные мною несколько дней тому назад, остались в том же соотношении друг к другу, но переместились к верхнему краю диска.
Был уже конец марта. Со дня на день надо было ждать оттепели, а путь нам предстоял ещё длинный. Продовольствие наше тоже быстро иссякало. Надо было торопиться. Мучимый этими сомнениями, я почти всю ночь не спал и поэтому, как только появились первые признаки рассвета, поднял на ноги всех своих спутников.
Чем ближе к Сихотэ-Алиню, тем подъём на его гребень становился всё круче и круче. Самый перевал представляет собой седловину, имеющую вид площади высотою около 1100 метров над уровнем моря. Со стороны Анюя он был настолько крутым, что нартовую дорогу гольдам пришлось проложить зигзагами. С правой стороны тропы какой-то благочестивый китаец, вероятно, скупщик мехов, поставил небольшую деревянную кумирню и повесил в ней лубочную картинку с изображением многочисленных божеств с прищуренными глазами и сияниями вокруг голов. Против этой кумирни на дереве я прибил свою доску, на которой ножом было вырезано время нашего перехода через Сихотэ-Алинь, фамилии моих спутников, а также название перевала, который мы окрестили именем Русского географического общества.
Пока стрелки и казаки отдыхали на перевале и курили трубки, я с удэхейцем успел подняться на соседнюю вершину высотою в 1300 метров. Чем дальше к югу, тем гребень Сихотэ-Алиня всё повышался, приблизительно до 1700 и 1800 метров. Это и был тот цоколь, с которого берут начало Анюй и Копи.
Когда мы вернулись назад, то уже не застали своих товарищей на перевале. Следы указывали, что они, не дождавшись нас, пошли дальше. Нам ничего не оставалось делать, как только постараться догнать их. Как при подъёме на перевал, так и при спуске с него явственно видна была нартовая дорога. Она шла с версту по лесу и затем вдруг вышла на обширное маревое пространство, покрытое сфагновым мхом и поросшее редкостойным замшисто-хвойным лесом. Перед нами развернулась слегка всхолмлённая местность, обставленная небольшими сильно размытыми сопками. Нигде эрозийный ландшафт не выражен так типично, как в верховьях реки Копи.
Минут через двадцать хода тропа привела нас к какому-то мелкому оврагу, который вскоре оформился в долину, идущую в направлении к юго-востоку. Километрах в трёх от перевала наш безымянный ключик впал в небольшую речку, подошедшую справа. Это и есть Иггу, верхний левый приток Копи. Здесь она течёт в широтном направлении.
Прошлой ночью был небольшой мороз. Весенний талый снег хорошо занастился, что в значительной степени облегчало продвижение нашего обоза. Под уклон горы стрелки и казаки шли очень скоро, а мне, наоборот, приходилось идти медленно. Река Иггу делала бесчисленное множество мелких изгибов, которые я должен был наносить на планшет. Это вынуждало меня часто останавливаться, чтобы делать всё новые и новые измерения. Идя с удэхейцем, я спрашивал его, как дальше пойдёт река, и он указывал мне отдалённые предметы, к которым мы подойдём вплотную.
Удэхеец видел, что я подносил к лицу инструмент, прищуривал левый глаз и сквозь диоптры смотрел вдаль. Ему казалось, что я целюсь точно так же, как из ружья.
-- Вот теперь стреляй в то сухое дерево, -- говорил он, указывая мне на одинокую лиственницу, стоящую на конце обрывистого мыса.
Когда я отнял от глаза буссоль, он спросил меня: