Частично соответствует стр. 121-123 CA; газетный очерк является более распространённой редакцией и более насыщен материалом.
1 Упоминания об иллюстрациях Доре к "Божественной комедии" и "Потерянному раю" в CA отсутствуют, упоминание же о Стиксе и Хароне -- уточнено: "Фигура ороча с веслом в руке, лодка с людьми среди мрака напомнили мне картину Доре из мифологии греков, на которой был изображен Харон, перевозящий на лодке души умерших через подземную реку Стикс" (стр. 122).
Доре Густав (1838--1883) -- знаменитый французский художник, живописец и иллюстратор: особенно замечательны его иллюстрации к "Библии", "Божественной комедии" Данте и "Потерянному раю" Мильтона. Доре, как говорил лично автору настоящих примечаний В.К. Арсеньев, был его любимым художником, особенно он любил картину Доре "Марсельеза", прекрасное воспроизведение с которой (гравюра) находилось у одного из знакомых В.К. Арсеньева в Хабаровске.
2 В.К. Арсеньев в данном случае некритически повторяет ходячее мнение, распространённое в дореволюционной этнографии и посейчас ещё встречающееся в буржуазной науке, об отсутствии у первобытных народов эстетического чувства. Исследования советских ученых в области искусства малых народностей совершенно опровергли такого рода утверждение. Особенно неправильно оно в применении к орочам и удэхейцам, о чем свидетельствует их замечательный орнамент с изумительным чутьём формы, выражающемся в изящных сочетаниях линий и красок. Исследователи искусства тунгусо-маньчжурских народностей с полным правом говорят о создании последними "целостной художественной культуры", о "сочно яркой орнаментальной системе", об огромном "техническом мастерстве", о "разнообразии мотивов и технических приемов", которые встречаются в их орнаменте и т.д. (см. сб. "Искусство народностей Сибири", Ленинград, 1930, стр. 66-75; очень интересные замечания об искусстве народностей Амура находятся в ст. C.B. Иванова "Орнаментика, религиозные представления и обряды, связанные с амурской лодкой". "Сов. этнография", 1936, вып. 4-5). Весьма важно в художественном отношении и скульптурное искусство Удэхеицев. О несомненном эстетическом чувстве и, в частности, о художественном восприятии природы свидетельствуют также рисунки орочских и особенно удэхейских художников и литературные произведения первого писателя из среды удэхейцев -- Джанси Кимонко.
Ошибочное утверждение В.К. Арсеньева тем более странно, что уже С.Н. Браиловский говорил о "врождённом художественном чутье" удэхейцев и отмечал у них "сильно развитый эстетический вкус" и "художественный инстинкт" (Браиловский С.Н. Тазы или удэhe. Опыт этнографического исследования. "Живая Старина", 1901, вып. 3-4, стр. 351). "Наибольшего же развития достигла, -- писал он, -- та ветвь искусства, оторую можно назвать "орнаментировкой". "Эта отрасль искусства, -- продолжал он далее, -- поражает взор европейцев своеобразным и красивым сочетанием линий и красок и представляет нечто действительно изящное" (там, же, стр. 351).
В настоящее время наблюдается пышный расцвет национального прикладного искусства, в котором национальные элементы сочетаются с новыми советскими формами. Национальный орнамент можно встретить на оконных занавесках, стенных ковриках, одежде, обуви, утвари, колыбелях и т.д.
К ГЛАВЕ XXXIII
Напечатано: "Приамурье", No 1538, от 26 ноября 1911 г.
Частично соответствует CA, стр. 130-131, но со значительными отличиями.
1 История топографа Гроссевича подробно рассказана на стр. 123-130 CA. Вкратце она сводится к следующему: в 1872 г. молодой топограф Гроссевич, посланный для производства съёмки берега Японского моря между мысами Туманным и Успения, был ограблен и покинут своими спутниками (нижними чинами). В одном белье, без денег и продовольствия, он скитался несколько дней и, наконец, свалился без сил и без сознания. Его подобрали и вернули к жизни проезжавшие мимо в лодке удэхейцы. Они подобрали, привезли в своё стойбище, вылечили его, и он решил навсегда остаться у них и не возвращаться более в культурный мир. Солдаты же, покинувшие и ограбившие Гроссевича, донесли, что он утонул, в доказательство чего представили его документы, одежду и часть денег. Но, поссорившись однажды из-за денег, они сделали друг на друга донос, вследствие чего были снаряжены поиски Гроссевича. Первые поиски были неудачны; но через год, на основании слухов (о каком-то русском, живущем с удэхейцами), полученных во Владивостоке от китайцев-скупщиков мехов, была снаряжена на поиски Гроссевича вторая экспедиция, которой и удалось найти стойбище, в котором находился Гроссевич. Однако последний хотел убежать, но когда увидел, что матросы арестовывают его друзей-удэхейцев, заступился за них, пытался оказать сопротивление прибывшему отряду, и был арестован сам, а затем предан суду за дезертирство и вооружённое сопротивление при аресте. Арестованные вместе с ним удэхейцы заболели вскоре туберкулезом и умерли: один -- в тюрьме, другой -- по возвращении на родину. Гроссевича же признали душевнобольным, что спасло его от наказания. Позже ему было разрешено вновь вступить на службу, и при первой же возможности он постарался побывать в тех местах, где жил вместе с удэхейцами. Но он нашел только развалины стойбища, так как все люди вымерли "от какой-то эпидемии, занесённой из города". "Никто не спасся. Там и сям валялись человеческие кости и предметы домашнего обихода, успевшие уже зарасти травой". Это так подействовало на Гроссевича, что он вновь и на этот раз очень серьезно заболел и в течение долгого времени находился в больнице. Последние годы своей жизни он находился на службе в Хабаровске, где и умер.