Был конец июля месяца. Всё было в зелени. Температура воздуха была 21° Ц. Целый день мы были без воды, жажда мучила нас. У подножия "пика" на высоте 100 метров мы стали разбирать камни в надежде найти воду. Где-то глубоко под землёй журчал ручей. Разбросав камни не более как на один аршин глубины, мы натолкнулись на лёд. В виде небольших (вершка в 1,5-2) сталактитов лёд держался на камнях. Этим объясняется очень низкая температура воды всех горных речек, и в особенности в их истоках. Из ряда многих наблюдений, средняя температура воды горных ручьёв колеблется от 2,5 до 3,1° по Цельсию. Чем ниже, тем температура воды подымается, и близ устья она подымается до предела 13,1-15° по Цельсию. Я не думаю, чтобы это была вечная мерзлота почвы. Это просто особая форма мёрзлой почвы, поддерживаемая вообще довольно низкой температурой хвойных лесов: мхи и обилие задерживаемой ими влаги не дают возможности проникнуть ниже их в камни тёплому летнему воздуху, а солнечные лучи не в силах преодолеть густые заросли ельника и пихты.
IX
Ещё накануне наш ороч-проводник стал жаловаться на ноги и настойчиво просить, чтобы его отпустили обратно. Дальше с нами идти он не хотел, говорил, что боится, что здесь он не бывал, места не знает и т.д. 30 июля (17) мы покончили обследование ближайшей части хребта Сихотэ-Алиня и на другой день тронулись в путь. Наш проводник окончательно забастовал и решил уйти, хотя бы даже без денег.
Нечего делать -- пришлось его рассчитать и идти дальше самостоятельно. С утра небо хмурилось и предвещало непогоду. Действительно, как только мы снялись с бивуака, пошёл дождь. Несмотря на это, у всех на душе было хорошо. Сознание, что мы перевалили хребет и теперь спускаемся по воде, текущей к морю, радовало всех. Радость эта была преждевременной. В сущности, теперь-то для нас и наступила самая страдная (18) пора, -- самая тяжёлая и опасная часть пути. Всё будет зависеть от того, когда мы увидим первых орочей-охотников. Каждый это понимал, и, тем не менее, все шли весело и с надеждой на благополучное окончание путешествия. Между тем дождь всё усиливался и к полудню превратился в настоящий ливень. Производить съёмку становилось все труднее и труднее. Чтобы защитить от дождя планшет, приходилось чаще останавливаться, прикрываться берестовой корой и таким образом работать. Но скоро и это стало невозможным. Вода потекла с намокших рукавов, стала капать с фуражки и заливала бумагу. Пришлось остановиться. Было страшно холодно, люди промокли до костей и очень озябли. Никто не сидел сложа руки. Все дружно принялись устраиваться на ночь, носить дрова и ставить палатку. И было пора. От холода до того окоченели руки и ноги, что с трудом можно было разжать пальцы и снять обувь. Только тот, кому знакома таёжная жизнь, может понять, какое удовольствие во время непогоды доставляют путнику палатка, хороший огонь и сухая одежда. И правы орочи, говоря: "Хороший огонь -- лучший праздник!". Пока грелся чай на огне, я, по обыкновению, вёл свои путевые заметки.
Спуск с хребта Сихотэ-Алиня, сначала пологий, становился всё круче и круче. Река Наргами (19), по которой мы спускались, -- горный ручей в полном смысле этого слова. Долина реки -- узкая расщелина, с очень крутым падением тальвега.
Русло Наргами сплошь завалено буреломом и огромными глыбами камней. Вода с шумом стремится книзу, перескакивает с камня на камень, сочится надо мхом, образует местами настоящие водопады и пенится, и бурлит там, где скопилось много бурелому. Спускаться с кручи в такую погоду довольно рискованно. Нога скользит, срывая мох и оголяя камни. Приходится держаться за деревья и острые выступы камней. Эти последние часто сами держатся очень непрочно и от малейшего толчка скатываются книзу. Вся обстановка имеет какой-то фантастический декоративный характер, свойственный только девственной, дикой тайге, не тронутой ещё рукой человека.
Леса, одевающие восточные склоны Сихотэ-Алиня, таковы же, как и на западной стороне. Ель и пихта -- преобладающие породы, но они не достигают, однако, больших размеров. Около воды изредка попадаются тощая берёза, жиденький клён и корявая ольха. Лиственные и печёночные мхи густо покрывают и камни, и поваленные деревья. Из мшистого ковра кое-где торчат головки плауна (Licopodinae), в сообществе с ними поросли одиночными листьями на тонких, хрупких стебельках папоротники (главным образом Pteris), a ближе к воде пышно распустились Osmunda и изредка Aspidium. Обнажённые скалы, вечно находящиеся в тени, покрыты влажными лишаями. Эти Lichenes на ощупь мягки и жирны -- видно, что здесь они никогда не бывают в такой степени сухими, как это замечается на камнях, ежедневно подверженных действию солнечных лучей.
Дождь не переставал всю ночь и продолжался весь следующий день. Дождь в лесу -- это двойной дождь. Идти по густой траве или в зарослях леса -- то же самое, что окунуться с головой в воду. С первых же шагов всё сразу становится мокрым. Неизвестность предстоящего пути и ограниченное количество продовольствия, которое мы могли снести на себе, заставляли нас идти вперёд, несмотря на непогоду. 2 августа мы достигли устья реки Наргами. Перед нами открылась огромная котловинообразная болотистая долина реки Буту (узнали впоследствии). Едва ли, пожалуй, менее болотиста будет и Наргами, в особенности в нижней части своего течения. Болота эти не случайные, не временные -- видно, что вода здесь собралась не от дождей, видно, что болота эти вечные, никогда не высыхающие. Горы отошли далеко от реки, котловина частью наполнилась наносами с гольцов Сихотэ-Алиня, и бывшее когда-то озеро превратилось в марь и болото. Ещё издали были видны высокие сухостои лиственницы. Лиственницы эти имеют вид строевых деревьев, но засохшие в верхней своей части, полугнилые и сучковатые от самого низу, они слабо держатся на торфяной почве и качаются, если наступить ногою на их корни. Нога скользит и проваливается в решетины оголённых корней, тонет в глубоком мху и вязнет в торфяниковой жидкой грязи. Ниже мха -- вода, местами она выступает наружу и образует большие лужи. Во многих местах вся почва качается под давлением ноги, мох в стороне выпучивается и бурлит -- это зыбуны. На рёлках, где посуше, нашли себе приют молодые ёлочки и пихты. Лоси протоптали тропы в разных направлениях. Мы шли иногда этими тропами, а чаще всего целиною по колено, а то и по пояс в воде. Тучи комаров и мошек нестерпимо кусали лицо и руки и слепили глаза. Здесь решено было сделать днёвку и заняться охотой. Охота дала нам две россомахи и половину кабарги, отнятой собаками у этих стопоходящих Mustellidae. Продовольствие наше быстро уменьшалось, надо было его расходовать экономнее и вообще быть осмотрительнее, а, кроме того, нам нельзя было теперь задерживаться на одном месте, следовало торопиться пройти реку Буту, так как близ устья её и на реке Хуту, по словам орочей, мы должны будем встретить людей, а следовательно и избегнуть голодовки.
После дождей река Буту разлилась и частью затопила болотистую низину. Грязная, жёлтая вода с шумом стремилась книзу и несла смытый с берегов мусор, валежник и вырванные с корнем деревья.
С трудом мы перешли зыбучее болото, достигли края долины и, придерживаясь подножия гор, пошли вниз по течению Буту. Следующие дни нашего путешествия были таковы, что едва ли кто из участников его когда-нибудь их забудет. Как ужасный кошмар, встают страшные картины одна за другою {В настоящее время, находясь в тёплом шатре и имея вдоволь продовольствия и всё необходимое под рукою, я пишу свои письма из "Путевого дневника" покойно, вспоминая всё прошлое шаг за шагом, день за днем.}. Лучше будет, если вместо такого "покойного" изложения последующих событий я целиком возьму записи из своего путевого дневника и передам их читателям в том виде, в каком они были сделаны мною тогда же и там же, на месте1.