Согревшись у огня, мы незадолго до сумерек ещё раз сходили за дровами и в два приема принесли столько дров, что могли жечь их всю ночь до утра.
Так промаялись мы ещё целые сутки, и только к вечеру третьего дня ветер начал понемногу стихать. Тяжёлые тучи ещё продолжали своё настойчивое движение, но порой сквозь них пробивались багровые лучи заката. В тёмных облаках, в ослепительной белизне свежевыпавшего снега и в багрово-золотистом сиянии вечерней зари чувствовалось приближение хорошей погоды.
С тех пор, как мы начали сокращать себе ежедневную порцию продовольствия, силы наши стали падать. С уменьшением запасов юколы нарты делались легче, а тащить их становилось всё труднее и труднее.
Одежда наша была в самом плачевном состоянии: она износилась и во многих местах была изорвана, суконные ленты на ногах превратились в клочья, рукавицы от постоянной работы продырявились и не давали тепла. Вместо обуви на ногах мы имели не то чулки, не то мешки, сшитые из тряпок, овчины и рыбьей кожи. Из прорех торчали клочьями бараний мех или сухая трава. Чтобы обувь окончательно не развалилась, мы обмотали ноги поверх ещё несколькими рядами шпагата. Лучше всего сохранились головные уборы, но и те требовали починки.
Уже несколько раз мы делали инспекторский осмотр нашему инвентарю, чтобы лишнее бросить в тайге, и каждый раз убеждались, что бросить ничего нельзя.
Было ясно, что если в течение ближайших дней мы не убьём какого-нибудь зверя или не найдём людей, мы погибли. Эта мысль появлялась всё чаще и чаще. Неужели судьба уготовила нам ловушку?.. Неужели Хунгари будет местом нашего последнего успокоения? И когда! В конце путешествия и, может быть, недалеко от жилья.
С охотой нам не везло совсем. Вследствие глубоких снегов зверь не ходил, он стоял на месте и грыз кору деревьев, росших поблизости. Нигде не было видно следов. Из шести собак трёх мы потеряли неизвестно где и как. Их вдруг не оказалось на биваке. Быть может, они убежали назад. Две погибли с голода и только одна, казалось, самая слабая и самая старая, плелась следом за нартами. Один раз я убил молодую выдру, другой раз Ноздрин застрелил небольшую рысь. Мы их съели с величайшим удовольствием, а затем началась опасная голодовка. В таком положении, измученные и обессиленные, мы едва передвигали ноги. Будь лето, мы давно бросили бы всё лишнее и налегке как-нибудь добрались бы до людей, но глубокий снег, а главным образом морозы принуждали нас тащить палатку, поперечную пилу, топоры и прочие бивачные принадлежности. Бросить всё это -- значит немедленно обречь себя на верную смерть. В первую же ночь, утомлённые дневным переходом, мы уснём, чтобы никогда более не проснуться.
Это вынудило нас, несмотря на крайнюю усталость, тащить нарты. С каждым днём мы стали делать переходы всё меньше и меньше, стали чаще отдыхать, раньше становиться на бивак, позже вставать, и я стал опасаться, как бы мы не остановились совсем. Усталость накапливалась давно, и мы были в таком состоянии, что ночной сон уже не давал нам полного отдыха. Нужно было сделать днёвку, но отсутствие продовольствия принуждало, хоть и через силу, двигаться вперёд. Встреча с людьми -- вот что могло спасти нас, и эта надежда ещё поддерживала наши угасающие силы.
-- Эх, поспать бы теперь как следует! -- сказал однажды Ноздрин.
-- Есть охота, -- возразил ему Рожков. -- А часто умирают люди не дома -- всё где-нибудь на стороне, -- высказал он свои мысли.