-- Честная будете, -- съ убѣжденіемъ проговорила Саша.
Иванова съ веселымъ озлобленіемъ всплеснула руками.
-- Экъ, радость!.. Да я тогда и была честная, когда голодала... Такъ отъ честности я и на улицу пошла!.. Потому всякому человѣку жить хочется, а не... Что жъ, я скажу, правда -- и на улицѣ не медъ, я и не радовалась, когда на улицу пошла... А все-таки... Я вотъ, говорятъ, хорошенькая! -- улыбнулась Иванова.
-- Очень вы хорошенькія, -- съ умиленіемъ сказала Саша.
-- Вотъ... чудачка вы!.. Такъ, вѣдь, красота -- даръ Божій, говорятъ... счастье... Что жъ мнѣ съ этимъ счастьемъ такъ бы и сидѣть да думать: сошью вотъ это, а тамъ надо юбку для офицерши перешить, а потомъ лифъ кончать, а потомъ еще... что принесутъ, а тамъ состарѣюсь, всѣ лифы перешивать буду... и такъ до могилы... и въ могилѣ, должно быть, по привычкѣ пальцами шевелить буду... А тамъ на крестѣ хоть написать: честная была, честная померла, -- извините, что отъ этого никому ни тепло, ни холодно!.. Ха!
Саша молчала. Ей было грустно, точно померкло что, а въ то же время стало и легче на душѣ.
Иванова помолчала опять, а когда заговорила, то голосъ у нея былъ нѣжный и мечтательный.
-- Я понимаю, если всю эту муку есть для кого терпѣть... или тамъ задача въ жизни какая есть... А намъ вѣдь только и радости въ жизни -- нацѣловаться покрѣпче!..
-- Будто? -- отозвалась рябая такъ неожиданно, что Саша вздрогнула.
-- Да, можетъ быть, у кого и другія радости есть, ну... и слава Богу -- его счастье! -- радуйся и веселись!.. А какая у меня, напримѣръ, или вотъ у нея, -- показала она на Сашу, -- или у Кохъ...