-- "Идіотъ проклятый!" -- подумалъ докторъ, стиснулъ зубы и зашагалъ скорѣе.
Опять стали слышны порывы вѣтра, а въ промежуткахъ между ними -- отдаленные, короткіе и глухіе выстрѣлы.
-- А кто ранилъ полиціймейстера?-- опять угрюмо спросилъ докторъ, болѣзненно-чуткимъ ухомъ прислушиваясь къ выстрѣламъ.
-- Изъ жидовъ, надо быть, который,-- все тѣмъ же безразличнымъ тономъ отвѣтилъ городовой, и казалось, что ему совершенно безразлично, кто и кого ранилъ, обидѣлъ, убилъ, а важно какое-то свое, одному ему извѣстное дѣло, о которомъ онъ упорно и молчаливо думаетъ.
-- Чѣмъ?
-- Револьверомъ... Выстрѣлилъ, значитъ, и ранилъ...
-- За что же?
-- Не могу знать.
Въ этомъ однообразномъ, короткомъ отвѣтѣ было что-то такое, что, какъ каменная стѣна тюрьмы, совершенно исключало возможность спрашивать, просить и сердиться. Докторъ мысленно и злобно, и безнадежно махнулъ рукой и больше не обращался къ своему спутнику. А тотъ шелъ сзади неотступно и молча, какъ будто самъ по себѣ, тяжело и ровно отбивая шаги и думая свою скрытую думу.
Тяжелое, душащее за горло, возмущеніе все больше и больше поднималось въ груди доктора. У него сложилась увѣренность, что полиціймейстера ранилъ кто-нибудь изъ дружинниковъ самообороны, въ которую, какъ было уже извѣстно доктору, казаки стрѣляли по распоряженію этого самаго полиціймейстера.