. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вдругъ раздался такой оглушительный и рѣзкій залпъ, что грудь вздрогнула у Людвига Андерсена. Онъ отчетливо и въ то же время смутно, какъ во снѣ, видѣлъ, какъ падали черные люди, какъ сверкнули блѣдные огоньки, какъ легкій дымокъ поднялся въ чистомъ свѣтломъ воздухѣ, какъ торопливо садились на лошадей солдаты, не оглядываясь на убитыхъ, и какъ они тронулись по рыжей талой дорогѣ, звеня оружіемъ и шлепая копытами лошадей.
Это все онъ видѣлъ, уже стоя посреди дорожки, самъ не зная, когда и почему онъ выскочилъ изъ-за своей копны. Людвигъ Андерсенъ былъ блѣденъ, какъ мертвый, все лицо его было покрыто липкимъ потомъ и тѣло дрожало и билось въ непонятной мучительной физической тоскѣ. Это было чувство, похожее на страшную тошноту, но гораздо тоньше и ужаснѣе.
Когда солдаты скрылись на поворотѣ къ рощѣ, къ мѣсту казни откуда-то сталъ быстро собираться народъ, хотя раньше нигдѣ никого не было видно.
Разстрѣлянные лежали за изгородью, на краю дороги, гдѣ хрупкій чистый снѣгъ не былъ истоптанъ и бѣлѣлъ чисто и весело. Ихъ было трое -- двое взрослыхъ мужчинъ и мальчикъ съ бѣлой головой, подвернувшейся въ снѣгу, на длинной мягкой шеѣ. Лица другого не было видно, потому что онъ упалъ ничкомъ въ лужу красной крови, а третій, большой чернобородый человѣкъ съ огромными мускулистыми руками, лежалъ, вытянувшись во весь свой огромный ростъ и далеко раскинувъ руки по бѣлому окровавленному снѣгу.
День былъ бѣлый, свѣтлый. Отъ бѣлаго снѣга и мокрыхъ черныхъ жердей изгороди, красныхъ пятенъ на снѣгу и неподвижныхъ черныхъ фигуръ создавалась веселая яркая пестрота, и воздухъ былъ такъ чистъ и прозраченъ, какъ бываетъ только въ самомъ началѣ весны. Лѣсокъ синѣлъ невдалекѣ.
Разстрѣлянные лежали неподвижно, чернѣя на бѣломъ снѣгу, и издали нельзя было понять, что такое ужасное есть въ ихъ неподвижности на краю наѣзженной узкой дороги.
II.
Въ эту ночь Людвигъ Андерсенъ, придя домой въ свою маленькую комнату при школѣ, не писалъ стиховъ, какъ это онъ обыкновенно дѣлалъ, а сталъ у окна и, глядя на далекій блѣдный кружокъ луны въ туманномъ синемъ небѣ, думалъ. И мысль его была спутанна, смутна и тяжела, точно на мозгъ его опустилось какое-то облако.
За окномъ, въ смутномъ лунномъ сумракѣ, неясно чернѣли силуэты изгороди, деревьевъ, бѣлѣлъ пустой, весь освѣщенный луной огородъ, и Людвигу Андерсену казалось, что онъ видитъ ихъ, трехъ убитыхъ людей,-- двухъ взрослыхъ и одного мальчика. Они лежали теперь тамъ, на проѣзжей дорогѣ, посреди пустого молчаливаго поля, и такъ же, какъ его живые, смотрятъ на далекую холодную луну ихъ мертвые бѣлые глаза.