"Будетъ когда-нибудь время,-- грустно и тяжело думалъ Людвигъ Андерсенъ,-- когда будутъ совершенно невозможны убійства людей другими людьми... Будетъ и такое время, когда тѣ самые солдаты и офицеръ, которые убили этихъ трехъ человѣкъ, поймутъ, что они сдѣлали, и поймутъ, что то, за что погибли эти три человѣка, было такъ же нужно, важно и дорого имъ самимъ, солдатамъ и офицерамъ, какъ и этимъ убитымъ..."
-- Да!-- громко и торжественно, съ увлажнившимися отъ слезъ глазами, проговорилъ Людвигъ Андерсенъ,-- такое время будетъ!.. Они поймутъ!..
И блѣдный кружокъ луны въ его глазахъ помутнѣлъ и расплылся.
Великая жалость къ тѣмъ тремъ погибшимъ, глаза которыхъ молчаливо и скорбно смотрятъ на луну и не видятъ уже ея, сжала сердце Людвига Андерсена, и подъ его жалостью чувство острой злобы шевельнуло своимъ остріемъ.
Но Людвигъ Андерсенъ смирилъ свое сердце и, тихо прошептавъ: "не вѣдаютъ, что творятъ", въ этой старой и готовой фразѣ почерпнулъ силу задавить скорбь и гнѣвъ.
III.
Былъ такой же точно свѣтлый, бѣлый день, но весна была уже во всемъ: и въ запахѣ мокраго навоза, и въ чистой холодной водѣ, отовсюду бѣгущей изъ-подъ талаго рыхлаго снѣга, и въ гибкости мокрыхъ вѣтокъ, и въ ясности голубоватыхъ далей.
Но ясность и радость этого свѣтлаго весенняго дня стояли гдѣ-то внѣ села -- въ поляхъ, лѣсахъ и горахъ, гдѣ не было людей, а въ селѣ было душно, тяжело и страшно, какъ въ кошмарѣ.
Людвигъ Андерсенъ стоялъ на улицѣ села за толпой черныхъ, мрачныхъ и растерянныхъ людей и, вытягивая шею, смотрѣлъ, какъ собирались пороть семерыхъ крестьянъ ихъ же села.
Они стояли тутъ же, на таломъ снѣгу, и Людвигъ Андерсенъ не могъ узнать въ нихъ давно знакомыхъ, понятныхъ ему людей. Ему казалось, что это какіе-то особенные люди и что тѣмъ, что должно -- позорное, страшное, несмываемое -- произойти съ ними сейчасъ, они отдѣлились отъ всего міра и такъ же не могутъ чувствовать того, что чувствуетъ онъ, Людвигъ Андерсенъ, какъ и онъ не можетъ понять того, что чувствуютъ они. Солдаты стояли вокругъ, увѣренно и красиво возвышаясь на своихъ большихъ толстыхъ лошадяхъ, кивающихъ умными мордами; они медленно поворачивали изъ стороны въ сторону свои рябыя, деревянныя лица, съ презрѣніемъ глядя на него, на Людвига Андерсена, который будетъ сейчасъ смотрѣть на этотъ ужасъ и омерзѣніе и ничего не сдѣлаетъ имъ, не посмѣетъ сдѣлать. Такъ казалось Людвигу Андерсену, и невыносимое чувство холоднаго стыда сковало его, какъ въ ледяную глыбу, изъ которой все видно, но нельзя ни пошевельнуться, ни закричать, ни застонать.