Перваго взяли. Людвигъ Андерсенъ видѣлъ его умоляющій, безнадежный и такой странный взглядъ. Губы этого человѣка тихо шевелились, но ни одного звука не было слышно, а глаза его блуждали и блестѣли ярко и остро, какъ у помѣшаннаго. И было видно, что мозгъ его уже не можетъ вмѣстить того, что съ нимъ дѣлаютъ.
И такъ было ужасно это лицо, полное разума и безумія одновременно, что легче стало, когда его положили лицомъ въ снѣгъ и вмѣсто воспаленныхъ глазъ голо, безсмысленно, стыдной страшно заблестѣла задняя часть его тѣла.
Большой краснолицый солдатъ въ красной шапкѣ подвинулся къ нему, посмотрѣлъ внизъ на голое срамное тѣло, точно любуясь имъ, и вдругъ громко и отчетливо произнесъ:
-- Ну, Господи, благослови!
Казалось, что Людвигъ Андерсенъ не видитъ ни солдата, ни неба, ни лошадей, ни толпы, не чувствуетъ ни холода, ни страха, ни стыда, не слышитъ, какъ, взвиваясь, свиститъ нагайка и кто-то кричитъ дикимъ воемъ боли и отчаянія, а видитъ только голую вспухшую заднюю часть человѣческаго тѣла, быстро и ровно покрывающуюся бѣлыми и багровыми полосами. Она понемногу теряла видъ человѣческаго тѣла, и вдругъ пятнами, каплями и струйками брызнула кровь, и потекла съ нея на бѣлый талый снѣгъ.
И ужасъ объялъ душу Людвига Андерсена въ предвидѣніи того момента, когда встанетъ этотъ человѣкъ и всѣ увидятъ его лицо опять, послѣ того, какъ при всѣхъ, на улицѣ, его обнаженный задъ безсмысленно и страшно превратили въ кровавое мѣсиво. Онъ закрылъ глаза; а когда открылъ, то увидѣлъ другого человѣка, котораго силой валили въ снѣгъ четыре рослыхъ человѣка въ шинеляхъ и красныхъ шапкахъ и у котораго уже такъ же голо, стыдно, страшно и нелѣпо до смѣшного ужаса блестѣла обнаженная задняя часть.
Потомъ третьяго, четвертаго и такъ до конца.
И Людвигъ Андерсенъ, вытянувъ шею, дрожа и заикаясь, хотя онъ ничего не говорилъ, стоялъ въ таломъ мокромъ снѣгу, дрожалъ, и потъ липкій и холодный обливалъ его тѣло, и все существо было наполнено однимъ срамнымъ, унизительнымъ чувствомъ: какъ бы его не увидѣли, какъ бы не обратили на него вниманія, не схватили его, не оголили тутъ, на снѣгу, его, Людвига Андерсена.
Толпились солдаты, лошади кивали головами, свистѣла нагайка, и голое срамное тѣло человѣческое вспухало, дергалось, обливалось кровью, извивалось какъ гадъ. Визгъ, ругательства и дикіе вопли висѣли надъ селомъ въ бѣломъ весеннемъ чистомъ воздухѣ.
А у крыльца правленія уже виднѣлось пять человѣческихъ лицъ, лицъ тѣхъ людей, которые уже перенесли это. Одинъ изъ нихъ такъ и стоялъ съ голыми ногами, худыми и окровавленными. И нельзя было на нихъ смотрѣть.