Выстрѣлы смолкали. Черные люди съ бѣлыми лицами, страшно и призрачно сѣрѣющими въ темнотѣ, суетились возлѣ убитыхъ солдатъ, отбирая оружіе.
Людвигъ Андерсенъ внимательно и холодно смотрѣлъ на все это. Когда все кончилось, онъ подошелъ и, взявъ за ногу обгорѣлую тушу унтеръ-офицера, потащилъ ее съ костра, не смогъ и бросилъ.
VI.
Людвигъ Андерсенъ неподвижно сидѣлъ на крылечкѣ правленскаго дома и думалъ. Думалъ онъ о томъ, что онъ, Людвигъ Андерсенъ, съ его очками, тростью, пальто и стихами лгалъ, предалъ пятнадцать человѣкъ, которыхъ убили. Думалъ о томъ, что это страшно, и думалъ о томъ, что не ощущаетъ въ душѣ своей ни жалости, ни скорби и что если бы его выпустили, то все равно онъ, Людвигъ Андерсенъ, съ тѣми же очками и стихами, пойдетъ опять. Онъ старался раздѣлить что-то въ своей душѣ, но мысли были тяжелы и спутанны. И ему почему-то тяжелѣе было представить себѣ тѣхъ трехъ человѣкъ, которые лежали на снѣгу и смотрѣли на далекій кружокъ блѣдной луны невидящими мертвыми глазами, чѣмъ убитаго офицера, котораго съ сухимъ противнымъ стукомъ онъ ударилъ палкой по черепу. О собственной смерти онъ не думалъ, и ему казалось, что въ немъ самомъ все уже давно-давно кончилось. Что-то умерло, что-то опустѣло и не надо было думать объ этомъ.
И когда его взяли за плечо, и онъ всталъ, и его быстро повели куда-то черезъ огородъ, гдѣ торчали сухіе кочни капусты, Людвигъ Андерсенъ не могъ поймать въ головѣ ни одной мысли.
Его вывели на дорогу и поставили у изгороди, спиной къ столбику.
Людвигъ Андерсенъ поправилъ очки, заложилъ руки за спину и сталъ, чистенькій и толстенькій, слегка наклонивъ голову на бокъ.
Въ послѣднюю минуту онъ взглянулъ передъ собой и увидѣлъ дула, направленныя ему въ голову, грудь и животъ, и блѣдныя съ трясущими губами лица. Онъ отчетливо замѣтилъ, какъ одно дуло, глядѣвшее ему въ лобъ, вдругъ опустилось.
Что-то странное и непонятное, какъ будто уже не здѣшнее, не земное, прошло въ головѣ Людвига Андерсена. Онъ выпрямился во весь свой небольшой ростъ и закинулъ голову съ наивной гордостью. Какое-то странное, но отчетливое сознаніе чистоты, силы и гордости наполнило его душу, а все -- и солнце, и небо, и люди, и поля, и смерть -- показывалось ему ничтожнымъ, далекимъ и ненужнымъ.
Пули хлопнули его въ грудь, въ лѣвый глазъ, въ животъ, пробивъ чистенькое, застегнутое на всѣ пуговицы пальто... Онъ уронилъ очки, разбитыя вдребезги, завизжалъ и, повернувшись кругомъ, упалъ лицомъ на твердую толстую жердь изгороди, тараща оставшійся глазъ и царапая землю ногтями вытянутыхъ рукъ, точно стараясь удержаться.