За стѣной уже не плакалъ ребенокъ, а слышался страшный визгъ и крикъ, переходящій въ неистовый ревъ.
Передъ Семеномъ Ивановичемъ стояла фельдшерица и трясла его за плечо, съ удивленіемъ глядя на пузырекъ, который онъ держалъ въ сжатыхъ пальцахъ.
-- Что вы, Семенъ Ивановичъ?-- съ испугомъ спрашивала фельдшерица.
-- А, что?-- какъ проснувшійся спросилъ онъ.
-- Идите... родитъ... отвѣтила она, недовѣрчиво разсматривая его блѣдное, измученное лицо.-- Да что съ вами?
-- Со мной? Ничего...-- удивленно отвѣтилъ Семенъ Ивановичъ, тяжело подымаясь со стула и ставя пузырекъ на столъ.
Въ головѣ у него шумѣло, въ ушахъ звенѣло, все вокругъ качалось и плыло куда-то, и порой ему казалось, что передъ нимъ стоитъ не фельдшерица Александра Ивановна, а часовая стрѣлка, длинная и насмѣшливая.
-- Пойдемте -- родитъ...-- повторила Александра Ивановна.
Семенъ Ивановичъ послушно пошелъ за нею.
Въ палатѣ, гдѣ лежала больная, было душно и жарко, пахло мокрыми тряпками и лѣкарствами.