Семенъ Ивановичъ медленно подошелъ къ окну, прислонился лбомъ къ холодному стеклу и съ напряженнымъ вниманіемъ сталъ всматриваться въ темное пространство. Сначала онъ ровно ничего не видѣлъ въ однообразномъ пологѣ мятущейся вьюги, но мало-по-малу сталъ различать освѣщенныя окна по ту сторону двора. Ихъ было много, въ нѣсколько ярусовъ: то свѣтлыя, яркія и три-четыре подъ-рядъ, они бодро проглядывали сквозь темноту и снѣгъ; то свѣтились одинокими тусклыми пятнами, разсыпанными по этажамъ огромнаго зданія; то мерцали по чердакамъ и подваламъ, робко глядящія во тьму, слабыя, еле видныя, готовыя погаснуть.
Семенъ Ивановичъ въ всѣ вьюги сталъ различать еще новый звукъ, слабый, жалобный. То замирая, то усиливаясь, звучалъ онъ гдѣ-то тутъ близко за стѣной.
-- Ребенокъ плачетъ!-- сообразилъ Семенъ Ивановичъ и вспомнилъ этого ребенка.
Сегодня въ сумерки пришла въ больницу беременная женщина съ улицы, высокая, пестро одѣтая, обезображенная огромнымъ синякомъ подъ глазомъ. Съ трудомъ прійдя, чтобы лечь въ больницу, она принесла съ собой годовалаго ребенка. Семенъ Ивановичъ видѣлъ его: это былъ крошечный, казавшійся семимѣсячнымъ, мальчикъ. У него были большіе глаза и правильный носикъ. Тонкія ручки и ножки, похожія на высохшія вѣточки, безсильно топорщились, а глазки смотрѣли на все съ такимъ изумленіемъ, точно со дня рожденія они не видали такихъ прекрасныхъ чертоговъ, какъ грязныя комнаты больницы.
Этотъ-то ребенокъ и плакалъ въ сосѣдней палатѣ.
Его плачъ поразилъ и даже испугалъ Семена Ивановича. Никогда онъ не слыхалъ такихъ безнадежно-ноющихъ звуковъ. Это не было капризное хныканье или обиженный ревъ здороваго ребенка; въ этомъ протяжномъ, монотонномъ плачѣ, прерываемомъ жалкими всхлипываніями, была одна хватающая за сердце безпомощность, жалкая жалоба покорнаго, но ни въ чемъ невиннаго маленькаго существа, брошеннаго съ рожденія въ гниль, вонь и на больничную койку.
-- Вотъ... уже и мученикъ... тоскливо подумалъ Семенъ Ивановичъ.
Завываніе вѣтра за окномъ ладилось въ одну пѣсню съ плачемъ ребенка.
Скрипнула дверь. Семенъ Ивановичъ оглянулся, потеръ лобъ рукой и отошелъ отъ окна.
Это вошла фельдшерица и стала искать въ большомъ шкафу какихъ-то пузырьковъ. И пока она рылась, звеня стекломъ, Семенъ Ивановичъ разсматривалъ ее, точно видѣлъ въ первый разъ, и удивился, что никогда раньше не обращалъ вниманія на ея лицо.