Вся она была какая-то жалкая: выраженіе тоскливой покорности и унылой скуки застыли на ея некрасивомъ и немолодомъ лицѣ.
-- Что, Александра Ивановна,-- спросилъ Семенъ Ивановичъ, только чтобы удержать ее подольше. У него явилась потребность услышать человѣческій голосъ.-- Какъ наша больная?
Онъ спрашивалъ о матери плачущаго ребенка, которая должна была родить въ эту ночь.
-- Скоро начнется, Семенъ Ивановичъ...-- беззвучно отвѣтила фельдшерица.-- Капризничаетъ она... никакихъ силъ нѣтъ!..
Въ голосѣ ея слышалась усталость и прорвалось дѣтское брюзгливое раздраженіе.
Она вышла, тихо затворивъ за собой двери.
Семену Ивановичу стало еще тоскливѣе и грустнѣй.
Черезъ нѣсколько минутъ вошелъ палатный служитель, старый, коренастый, съ большой сѣдой бородой мужикъ.
-- Что, Сидоровъ?-- задалъ Семенъ Ивановичъ и ему тотъ же вопросъ.
Сидоровъ тупо на него посмотрѣлъ.