Естественно, что если такое стремленіе серьезно овладѣваетъ сознаніемъ, то оно способно совершенно примирить человѣка съ его горькой участью на землѣ и даже вполнѣ уничтожить страхъ смерти. И ужъ конечно, если бы религіозное сознаніе могло опереться на неоспоримые факты, то человѣчество и не нуждалось бы ни въ чемъ иномъ.
Но, къ сожалѣнію, существованіе Божества и загробнаго міра не подтверждается ничѣмъ, кромѣ развѣ свидѣтельства такъ называемыхъ пророковъ да галлюцинацій религіозныхъ фанатиковъ.
Правда, эти галлюцинаціи являются уже до нѣкоторой степени реальными данными. Еще недавно столь модный прагматизмъ предлагалъ исходить изъ такого положенія: ни одинъ человѣкъ не въ состояніи видѣть и осязать всю совокупность явленій внѣшняго міра и представленіе о немъ создаетъ на основѣ авторитетныхъ свидѣтельствъ, а потому, если тысячи людей, въ искренности которыхъ нѣтъ основаній сомнѣваться, свидѣтельствуютъ о божественныхъ откровеніяхъ, то и ихъ свидѣтельства должны быть учтены, какъ доказательства, какъ факты. Вѣдь, въ концѣ концовъ, "человѣкъ есть мѣра вещей"!
Такое разсужденіе имѣло бы значеніе только въ случаѣ, если бы "многообразіе религіознаго опыта" было доступно всѣмъ людямъ независимо отъ ихъ отношенія къ религіи. Но всѣ, имѣющіяся въ нашемъ распоряженіи, свидѣтельства исходятъ отъ людей не только религіозныхъ, но даже фанатически-религіозныхъ. Всякій опытъ цѣненъ лишь постольку, поскольку онъ поддается хладнокровной и произвольной повѣркѣ, безъ приведенія себя въ какое либо особое настроеніе. Если мы никогда не видѣли мыса Доброй Надежды и вѣримъ свидѣтельству географовъ и путешественниковъ на слово, то мы знаемъ по опыту, что въ любой моментъ можемъ поѣхать и увидѣть этотъ мысъ собственными глазами. Религіозныя же видѣнія были и остаются достояніемъ немногихъ избранныхъ, въ большинствѣ случаевъ явно-истерическихъ субъектовъ. По желанію этихъ видѣній вызвать нельзя. Поэтому ихъ реальная цѣнность исчерпывается доказательствомъ, что на извѣстной ступени напряженія религіозное чувство можетъ вызывать въ человѣкѣ какія-то особенныя переживанія.
Безпочвенность всякаго религіознаго міровоззрѣнія, это знаменитое Джемсовское "право принять положеніе, опирающееся на вѣру, даже въ томъ случаѣ, если оно не оправдывается никакими логическими мотивами", привело къ безконечной трансформаціи религіознаго сознанія.
Религіи созидались и разрушались, существовали одновременно, взаимно отрицая другъ друга, развѣтвлялись на множество догматическихъ теченій и, въ концѣ концовъ, не дали человѣчеству ничего, кромѣ свирѣпаго фанатизма, религіозныхъ войнъ, крестовыхъ походовъ и грубыхъ насилій надъ совѣстью и разумомъ. Безусловно, никакое другое явленіе въ жизни человѣчества не стоило ему столько крови, какъ религія. И врядъ ли эта кровь не перевѣшиваетъ съ избыткомъ ту пользу, которую религія, какъ организующее начало, принесла жизни.
Разумъ, подвергающій религіозныя представленія жестокой критикѣ, является величайшимъ и непримиримымъ врагомъ религіи. Поэтому всѣ религіи упорно боролись съ разумомъ и его законнымъ дѣтищемъ -- наукой.
Въ былыя времена (да врядъ ли и не нынѣ) всякая критика религіозныхъ догматовъ почиталась ересью, богохульствомъ, а наука вызывала изступленныя обвиненія въ чернокнижіи.
Впослѣдствіи отношеніе религіи къ даннымъ научнаго познанія, реальную цѣнность которыхъ было уже невозможно отрицать, приняло форму компромисса, блестяще формулированнаго знаменитымъ Раймондомъ Великимъ, прозваннымъ"благоухающимъ монахомъ", который потребовалъ для человѣка права: съ одной стороны отрицать, основываясь на опытѣ и выводахъ своего разума, а съ другой -- согласно требованіямъ культа, считать абсолютной и незыблемой истиной.
Не въ столь эквилибристической формѣ, но такое отношеніе къ наукѣ и чистому разуму до сихъ поръ присуще многимъ религіознымъ мыслителямъ, охотно признающимъ непререкаемость научныхъ выводовъ, но упорно ставящимъ надъ разумомъ еще болѣе непререкаемую цѣнность отвлеченныхъ религіозныхъ настроеній.