Гиндль (тихонько слѣдуетъ за нимъ). Сидитъ себѣ одинокая, покинутая, двадцать шесть лѣтъ ей всего, бѣдняжкѣ... Лучшіе годы уходятъ въ одиночествѣ. Тебѣ этого не понять, Зорахъ! Ты вѣдь только отецъ. Но я-то, вѣдь, мать. А она не говоритъ ни словечка, точно нѣмая, молчитъ отъ стыда... Стыдно ей. (Съ большею силой) Но глаза ея говорятъ! Взяли юное деревцо и вырвали изъ родимой почвы... Деревцу хочется рости, а оно, бѣдное, сохнетъ и хирѣетъ.
Ребъ-Зорахъ (ходитъ взадъ и впередъ).
Гиндль (слѣдуя за нимъ по стопамъ). И знаешь, мнѣ кажется, будто она тоскуетъ по немъ! Да, да, ни на минуту она не забыла его. Я это знаю, знаю навѣрно. Материнское сердце чувствуетъ это.
Ребъ-Зорахъ (останавливается въ смущеніи). Откуда ты это знаешь? Она говорила тебѣ?
Гиндль. Она не говоритъ... Она не произноситъ его имени. Но глаза ея, глаза говорятъ. Стоитъ кому-нибудь назвать при ней его имя, какъ ее бросаетъ въ жаръ и въ холодъ... Тоскуетъ она по немъ... Молодая женщина, молодое деревцо, хочетъ цвѣсти, хочетъ жить.
Ребъ-Зорахъ (останавливается, держа руки въ карманахъ жилета). Но что же мнѣ дѣлать?
Гиндль (какъ прежде). Иной разъ припадаетъ она ко мнѣ на грудь и начинаетъ плакать; сердце у меня рвется на части тогда -- по немъ, вѣдь, это она плачетъ.
(Пауза)
Сердце рвется на части! Молодая женщина, былинка... Иной разъ, въ субботу, сидитъ она у окошка и глядитъ въ него, на улицу глядитъ... Дѣвушки, женщины проходятъ, гуляютъ, нарядныя, веселыя... радуются празднику... Она одна сидитъ дома, у окошка. Слыханное дѣло! Молодая женщина...
Ребъ-Зорахъ (сердито). Но что мнѣ дѣлать? Что я могу сдѣлать? Я писалъ тогда, послѣ несчастья, въ Варшаву, даену {Духовный судья у евреевъ.}, рабби Іозелю... Онъ знаетъ его. Онъ былъ вѣдь у насъ въ домѣ, гостемъ. Я просилъ его -- разузнать, гдѣ онъ... позвать къ себѣ, поговорить съ нимъ о разводѣ. Такъ онъ ему отвѣтилъ -- знаешь что? -- онъ дастъ разводъ, если она, Рохеле, захочетъ развода! Если она сама своей рукой напишетъ ему... Ты же говорила съ ней?!