Гиндль. Не хочетъ. Слышать не хочетъ. Я говорю ей: еврейкѣ нельзя такъ... Нельзя сидѣть точно незамужней... Это большой грѣхъ. А она молчитъ. Молчитъ, да плачетъ.
Ребъ-Зорахъ. Что же дѣлать? Нельзя уговаривать; большой грѣхъ вмѣшиваться между мужемъ и женой. Нельзя вмѣшиваться между мужемъ и женой...
Гиндль (въ безпомощномъ отчаяніи). Какой же этому будетъ конецъ? Вѣдь проходитъ день за днемъ, недѣля за недѣлей, а она сидитъ, печальная, одинокая. Какой конецъ этому будетъ?
(Въ комнатѣ начинаетъ смеркаться; съ улицы слышно какъ шамесъ {Синагогальный служка.} стучитъ, созывая къ вечерней молитвѣ)
Ребъ-Зорахъ. Мнѣ пора пойти молиться, Гиндль... Скажи Рохеле, чтобъ пришла ко мнѣ послѣ молитвы, мнѣ нужно поговорить съ нею. (Уходитъ)
Гиндль (стоитъ съ минуту посрединѣ комнаты. Утираетъ платкомъ глаза и громко зоветъ въ дверь направо) Іехезкель, Іехезкель! Пора опять въ хедеръ собираться. Темнѣетъ. (Идетъ въ комнату, что посрединѣ, насупротивъ рампы. Проходя, поправляетъ нѣкоторые стоящіе на дорогѣ предметы)
ЯВЛЕНІЕ II.
Іехезкель и Рохеле.
Іехезкель (мальчикъ лѣтъ одиннадцати, высокій, стройный съ длинными, вьющимися локонами надъ ушами, въ бархатной шапочкѣ и бѣлой застегнутой шубкѣ, вбѣгаетъ изъ двери направо, капризно крича). Я не хочу одѣваться, на улицѣ не холодно, я не смерзну!
Рохеле (выросшая за это время, вполнѣ развившаяся, входитъ съ платкомъ въ рукѣ). Подойди сюда, когда мама зоветъ!