Агриппа замѣтилъ это прежде всѣхъ. Онъ пошелъ къ графинѣ де Монтестрюкъ въ такой часъ, когда она бывала обыкновенно въ своей молельнѣ.
-- Графиня, я пришелъ поговорить съ вами о ребенкѣ, сказалъ онъ. Вы хотѣли, запирая его здѣсь, сдѣлать изъ него человѣка. Теперь онъ -- человѣкъ; но развѣ вы намѣрены вѣчно держать его при себѣ, здѣсь въ Тестерѣ?
-- Нѣтъ! Тестера -- годится для насъ съ тобой, кому нечего ужь ждать отъ жизни; но Гуго носитъ такое имя, что обязанъ еще выше поднять его славу.
-- Не въ Арманьекѣ жь онъ найдетъ къ этому случай... а въ Парижѣ, при дворѣ.
-- Ты хочешь, чтобъ онъ уѣхалъ... такъ скоро?
-- Въ двадцать два года, графъ Гедеонъ, покойный господинъ мой, уже бывалъ въ сраженіяхъ.
-- Правда! Ахъ! какъ скоро время-то идетъ!.. Дай же мнѣ срокъ. Мнѣ казалось, что я ужь совсѣмъ привыкла къ этой мысли, которая такъ давно уже не выходитъ у меня изъ головы, а теперь, какъ только разлука эта подошла такъ близко, мнѣ напротивъ кажется, что я прежде никогда объ ней и не думала.
Однакожь у вдовы графа Гедеона былъ не такой характеръ, чтобъ она не могла вся отдаться печали и сожалѣніямъ. Несчастье давно закалило ее для борьбы. Она стала пристальнѣе наблюдать за сыномъ и скоро убѣдилась сама, что то, чего ему было довольно до сихъ поръ, ужь больше его не удовлетворяетъ.
-- Ты правъ, мой старый Агриппа, сказала она ему: часъ насталъ!
Разъ какъ-то вечеромъ она рѣшилась позвать сына. Всего одна свѣча освѣщала молельню, въ которой на самомъ видномъ мѣстѣ висѣлъ портретъ графа Гедеона въ военномъ нарядѣ, въ шлемѣ, въ кирасѣ, съ рукой на эфесѣ шпаги.