Дня два спустя, Цезарь отвелъ въ сторону Лудеака.
-- Мѣсто мнѣ не нравится, сказалъ онъ: я всегда думалъ, что Парижъ именно такой уголъ міра, гдѣ всего вѣрнѣй можно встрѣтить средство отдѣлаться отъ лишняго человѣка, вотъ по этому-то мы скоро и уѣдемъ отсюда.
-- Одни?
-- Э, нѣтъ! герцогиня д'Авраншъ намъ первая подаетъ сигналъ къ отъѣзду. У меня есть друзья при дворѣ и одинъ изъ нихъ -- вѣрнѣй, впрочемъ, одна -- говорила королю, по моей просьбѣ, что крестница его величества ужь слишкомъ зажилась у себя въ замкѣ; она-то и подсказала ему мысль вызвать ее отсюда.
-- Графъ де Монтестрюкъ, разумѣется, захочетъ тоже за ней ѣхать.
-- Тутъ-то именно я его и караулю. Во первыхъ, я выиграю ужь то, что разстрою эту общую жизнь, въ которой онъ пользуется тѣми же преимуществами, какъ и я.
-- Не говоря уже о томъ, что Парижъ -- классическое мѣсто для всякихъ случаевъ. Вотъ еще недавно вытащили изъ Сѣны тѣло дворянина, брошенное туда грабителями... а у Трагуарскаго Креста подняли другаго, убитаго при выходѣ изъ игорнаго дома.
-- Какъ это однако странно! сказалъ Цезарь, обмахиваясь перьями шляпы.
-- И письмо, которое должно разрушить очарованіе нашего острова Калипсо?...
-- Прійдетъ на дняхъ, какъ мнѣ пишутъ, и притомъ написано въ такихъ выраженіяхъ, что нечего будетъ долго раздумывать.