-- Да, вы не ошиблись... Можно-ли желать лучшаго случая для начала своей службы, какъ сразиться съ врагами христіанскаго міра?
-- Я узнаю сына благородныхъ графовъ де Шаржполей! И у меня тоже, при первомъ извѣстіи объ этой священной войнѣ, закипѣла старая кровь! Я снова облекся въ старые доспѣхи! Большой честью для меня будетъ сдѣлать походъ съ вами и быть свидѣтелемъ вашихъ первыхъ подвиговъ. Если только есть хоть сотня дворянъ вашего закала въ арміи его величества короля французскаго, то я готовъ поклясться, что туркамъ пришелъ конецъ... Я же самъ, испанецъ и добрый католикъ, живу теперь одной надеждой, въ мои лѣта, -- умереть за такое славное дѣло...
-- Да сколько-жь вамъ лѣтъ? Вы еще такъ свѣжи!
-- Это только отъ радости, что васъ встрѣтилъ, я кажусь моложе... мнѣ семьдесятъ лѣтъ.
-- Чортъ побери! замѣтилъ Коклико.
-- Потому-то именно, продолжалъ дон-Манрико, я и позволяю себѣ говорить съ вами, какъ старый дядя съ племянникомъ... У меня водятся деньги... Если вамъ встрѣтится нужда, не церемоньтесь со мной... мой кошелекъ къ вашимъ услугамъ. Я буду счастливѣйшимъ изъ людей, если вы доставите мнѣ случай доказать вамъ мою благодарность.
Монтестрюкъ отказался, къ большому сожалѣнью испанца; разговоръ перешелъ на военное дѣло и дон-Манрико выказалъ въ немъ много опытности. Онъ разстался съ Гуго только у дверей его квартиры и опять обнялъ его такъ искренно, что довѣрчивый гасконецъ былъ глубоко тронутъ.
-- Честный человѣкъ и опытный человѣкъ! сказалъ онъ. Какъ благодаренъ за простую постель и за простой обѣдъ!
-- Слишкомъ ужь благодаренъ, графъ... Что-то мнѣ подозрительно!
-- Такъ, значитъ, неблагодарность показалась бы тебѣ надежнѣй?