I.
Еще только дрогнули первыя революціонныя тѣни, переходя въ отступленіе, еще съ внѣшней стороны импозантнымъ и потрясающимъ было наступленіе красныхъ силъ, реально уже разбитыхъ, еще, казалось, мѣнялись шансы побѣды на той и другой сторонѣ, и будущее движеніе было неизвѣстнымъ никому,-- а въ русской художественной литературѣ тотчасъ же началась большая и вдумчивая работа по самоанализу, по разслѣдованію и изслѣдованію проносившихся бурь и потрясеній, по раскрытію правды-истины и правды-справедливости во всѣхъ катастрофическихъ событіяхъ великой смуты.
Какъ и всегда, русская литература и на этотъ разъ оказалась безмѣрно-искренней и не отказалась отъ исторической своей тенденціи самобичеванія съ раскрытіемъ души до дна глубокаго, интимнаго. И, не считаясь ни съ какими политическими лозунгами дня, далеко не всегда оправдывавшими откровенный самоанализъ, русская литература до послѣднихъ дней и точно напряженнѣе съ каждымъ днемъ продолжала и продолжаетъ эту большую и отвѣтственную работу по пересмотру всѣхъ революціонныхъ цѣнностей. А ихъ вѣдь накопилось много. Въ тотъ періодъ, когда слагалось и формулировалось революціонное движеніе, его идеи и этика росли въ условіяхъ чудовищнаго нервнаго подъема, подчасъ больного, подчасъ безумно смѣлаго, не считавшагося ни съ какими реальными силами, подчасъ слѣпого, игравшаго "va bank" въ безумномъ азартѣ искренности или авантюризма. Поэтому, помимо объективныхъ, соціальныхъ и политическихъ условій, уже въ области одной психологіи, нѣчто колоссальное представляетъ собою та величина, которая именуется революціоннымъ движеніемъ. И соотвѣтственно этому, колоссаленъ тотъ трудъ, который предприняла наша художественная литература по пересмотру недавнихъ цѣнностей. Онъ начался, повторяемъ, еще въ тотъ моментъ, когда горизонтъ русской жизни былъ залитъ кваснымъ огнемъ крови, пожаровъ, надеждъ и упованій. Онъ начатъ былъ искренно и продолжается до нашихъ дней въ самой интенсивной формѣ съ одною цѣлью -- всю пытливость духа приложить къ тому, чтобы постичь истину въ величайшемъ сдвигѣ русской исторіи.
Самое примѣчательное это то, что значительное движеніе началось какъ разъ въ томъ лагерѣ, который активно и идейно быль ближе всѣхъ къ революціи. Оно началось здѣсь и развивается упрямо и настойчиво, хотя бы дорогой цѣной, ибо, раскрывая прошлое, приходится вскрывать свои раны, приходится касаться самаго близкаго и дорогого и наносить удары своимъ же близкимъ и роднымъ, подчасъ удары въ собственное сердце. Извѣстно вѣдь, что самый вѣрный смертельный ударъ наноситъ своя родная близкая рука.
Какъ же отнеслись къ этому прошлому на другомъ берегу? Въ станѣ противниковъ, въ черномъ лагерѣ мракобѣсовъ, которые поистинѣ учиняли плясъ дикарей надъ каждымъ пораженіемъ революціи, и затѣмъ со скальпами носились въ общественныхъ рядахъ, привѣтствуя каждый кровавый шагъ усмиренія? Начался-ли и въ этомъ лагерѣ, одновременно съ первыми криками о побѣдѣ, и пересмотръ всѣхъ побѣдившихъ цѣнностей и цѣнностей побѣжденныхъ? Искренно, прямо и непосредственно подошла-ли художественная мятель побѣдившаго праваго стана къ врагамъ и къ событіямъ, и постаралась ли она разобраться со всѣмъ объективно и справедливо?
Прошло уже достаточно времени, чтобы подвести итоги и дать отвѣтъ на эти любопытные въ общественно-психологическомъ отношеніи вопросы.
Кстати есть для этого и матеріалъ. Правда, чрезвычайно небольшой матеріалъ. Но надо вѣдь принять во вниманіе, что правый станъ, въ особенности теперешній правый станъ, до убогости бѣденъ какими бы то ни было идейными силами. Если есть у него еще нѣкоторые рессурсы въ видѣ перебѣжчиковъ отъ лѣвыхъ, то вообще у него -- голая нищета. И, обнаруживаясь въ публицистикѣ, эта нищета праваго стана особенно замѣтна и въ его художественномъ творчествѣ, если только можно назвать художественнымъ то творчество, которое въ этой области проявляется.
II.
Мы располагаемъ весьма незначительнымъ матеріаломъ въ этомъ отношеніи, но онъ такъ однообразенъ въ освѣщеніи главныхъ и принципіальныхъ вопросовъ, касающихся цѣнностей, что даетъ достаточное основаніе считать это однообразіе отсвѣтомъ установившагося, окристаллизовавшагося отношенія праваго стана къ событіямъ "неслыханной смуты".
Это отношеніе не имѣетъ рѣшительно ничего общаго съ тѣмъ, какое проявляетъ лѣвый лагерь. Въ послѣднемъ -- яркая пытливость, желаніе дойти до дна истины путемъ какихъ бы то ни было идейныхъ и психологическихъ жертвъ, самообнаженіе и раскапываніе въ нѣдрахъ души хотя бы крупицъ и частицъ правды. А здѣсь -- гордое самодовольство и ликующее празднованіе побѣды. Никакого исканія, мучительнаго, или хотя бы просто исканія, мы не видимъ. Художественная мысль исходитъ отъ тѣхъ же трафаретовъ, отъ которыхъ исходитъ и современная черная публицистическая мысль. Ничего новаго, яркаго, самобытнаго, поэтому, здѣсь нѣтъ. Продолжается примитивный "танецъ отъ печки", повтореніе старыхъ шаблонныхъ мыслей, дешевыхъ, истасканныхъ афоризмовъ, и надоѣвшее всѣмъ пусканіе въ лагерь противника своихъ притупленныхъ націоналистическихъ стрѣлъ. И въ связи съ этимъ, нѣтъ ни атома желанія пересмотрѣть эта трафареты или, по крайней мѣрѣ, жизненно и содержательно ихъ освѣтить, по-новому укрѣпить или хоть ремонтировать. Слѣдованіе публицистическому образцу до такой степени слѣпо, что ведетъ къ повторяемости не только идей у разныхъ авторовъ, но къ повторяемости сюжетовъ, къ повторяемости типовъ героевъ, ихъ стремленій, задачъ и содержанія. Точно всѣ писатели, какъ маляры, вышли изъ одной школы и умѣютъ писать реакціонныя вывѣски и реакціонныя картины однѣми и тѣми же красками, однѣми и тѣми же кистями. Какъ холуйскіе богомазы, они малюютъ одни и тѣ же образа, не подозрѣвая, что это однообразіе слишкомъ бросается всѣмъ въ глаза.