-- А вы, барынька, не замайте... Спит... С утра капризничал и спит, Володимир-то наш...
А Зоя Александровна смотрит. Жадно смотрит. Раздвинула занавесочки и видит детеныша, крошечного, розового, спокойного. Спит он и сосет что-то губенками во сне.
Боже, как давно не видела она детей. Вот этаких, крошечных, точно прямо из рук Бога данных... Почему она не видела? Кажется, так много детей вокруг... Нет, не много, вот таких, крошечных... По крайней мере, не видела она... И не любила... Ведь всегда такие мешают любви... Разве при детях может быть истинная любовь?
А розовое личико улыбается во сне. В сладком, прекрасном, никогда и никем неразгаданном сне... Нижняя губеша оттопырилась, опустилась, зазмеилась слюнкой и вздрагивает. Вздрагивают и ресницы, тонкие, темно светлые, нежные.
И вдруг дитятко открыло глазки и смотрит. Смотрит пристально, любопытно и как будто бы боясь...
Сдвигает Зоя Александровна занавесочку. Тихо садится она на скамью и говорит еле слышно:
-- Кажется, я разбудила деточку...
Няня схватывается с места, и зло светится в ее глазах, но колясочка затрепетала и задвигалась, и няня заботливо открывает занавесочку и смотрит, как мать. А оттуда протягивает ручонки крошка и что-то лепечет, что-то кричит... Нет, не кричит, а радостно взвизгивает, и этот визг приятно жалит сердце... Сердце Зои Александровны...
-- Проснулся Владик... милый Владик...
И няня вытаскивает ребеночка из коляски, берет его себе на руки, прижимает к груди и ласково бормочет себе что-то под нос.