И Беженцев встает и вызывающе говорит:
-- А сейчас, тем более.
-- Тогда повторите, -- мягко продолжает Ольга.
И странные ноты вдруг зазвучали в этом ровном и спокойном до сих пор голосе.
Точно молил он не делать этого и в то же время властно звал. Точно дразнил и поощрял и в то же время предостерегал. Точно этот голос и сам играл своими нотами в какую-то опасную игру, и боялся за исход ее, и ликовал от азарта.
А Беженцев точно в порыве встает и, высоко подняв голову, начинает импровизировать.
* * *
"Я не знаю тебя. Молчи. Я вижу твои синие, как васильки, глаза. Молчи. Я чую твою душу: родная она мне. Молчи, молчи. Я больше не увижу тебя. Как прекрасное, голубое мгновение, промелькнешь ты предо мною. Молчи!
О, как хотел бы я быть близким, близким, как Бог, к твоей душе, к твоему телу.
"Не надо" -- ты отвечаешь мне сиреневыми очами своими, и тьма спускается на мою душу.