Оба вздрогнули, метнули острыми взорами и насторожились. Тихіе шумы тотчасъ исчезли.
Но глаза ихъ забезпокоились и долго еще напряженно смотрѣли предъ собой и пронизывали стѣны и двери и потолокъ. А руки машинально переводили въ карманахъ браунинги на "feu".
Но все было спокойно и, какъ бываетъ по ночамъ, грустно.
И обоимъ сдѣлалось неловко, и оба одновременно разсмѣялись, приводя въ порядокъ свои револьверы.
И опять смѣхъ прогналъ тяжелыя тѣни, сдѣлалось легче, и нашлись утерянныя слова. И они горячо заспорили.
Борисъ Дмитріевичъ нервничалъ и сердился. Ему причинялъ боль сухой, разсудочный тонъ возраженій Марьи Яковлевны, доказывавшей, что, по простой логикѣ, нельзя дѣлать массовыхъ выводовъ изъ единичныхъ случаевъ.
-- Да, да, знаю,-- желчно говорилъ Борисъ Дмитріевичъ.-- Лѣсъ рубятъ, щепки летятъ. Но такъ хорошо говорить побѣдителямъ, а не побѣжденнымъ. А я -- побѣжденный, и мое сердце кричитъ... Сердце, понимаете, не умъ...
И онъ горячился и поэтому плохо доказывалъ свою мысль. Не столько, впрочемъ, доказывалъ, сколько разсказывалъ. Разсказывалъ о боли, имъ пережитой и переживаемой, о глубокихъ моральныхъ занозахъ, которыя вѣчно тревожатъ его душу, о совоемъ отравленномъ мозгѣ. Уже два года, какъ онъ, вѣчный жидъ, скитается по Россіи и въ то же время скитается по необъятному міру сомнѣній. Кровь для него сдѣлалась ненавистной. Насиліе -- отвратительнымъ. Все у него -- сплошная рана, все ноетъ и тоскуетъ. Голова -- больна. Все перемѣстилось въ ней, и кристально-чистая логика, прямая и убѣжденная, сломалась и въ своемъ изломѣ разрушаетъ и остатки вѣры въ дѣло.
-- Вы устали, Борисъ Дмитріевичъ...
-- Можетъ быть. Есть, вѣдь, предѣлъ всякой нервной напряженности. Усталъ я -- да. Какъ и вся русская жизнь. Она устала тоже, приникла и молчитъ. И стоимъ мы предъ ней, со всѣми своими теоріями и тактиками, какъ врачи разныхъ школъ и направленій предъ трупомъ умершаго -- больного.