Марья Яковлевна, какъ всегда въ спорѣ, вся подобралась, слѣдитъ за каждымъ словомъ собесѣдника и спокойно, увѣренно отражаетъ его нападенія.
-- Мы -- въ волшебномъ кругу,-- говоритъ она, и глаза ея свѣтятся бархатно, какъ свѣтляки.-- Повторяю вамъ избитыя слова. Мы не можемъ примирить нашего будущаго идеала съ тактикой настоящаго -- въ борьбѣ, гдѣ беретъ верхъ сила. Идите въ пустыню. Да и въ пустынѣ придется вамъ съ вашими порывами кь моральной оверхсвятости даже дикихъ пчелъ убивать, чтобы не жалили.
Говорила и чувствовала, что говоритъ не то, ненужное, старое. А новаго ничего нѣтъ. И всѣ слова, мысли, идеи съ надломомъ. Хочется другого, яркаго. Чего?
И смотритъ на Бориса Дмитріевича, и видитъ теперь, что у него губы -- ярко-пунцовыя и влажныя, а зубы -- мелкіе, женскіе, острые, съ здоровымъ жемчужнымъ отливомъ. Но опять спохватывается она и еще суше продолжаетъ:
-- Вы уже мертвый. Вы уже все приносите въ жертву своему неврастеническому сердцу. Для васъ и теорія, и тактика -- все потеряло цѣну, потому что на васъ напалъ сентиментализмъ божьей коровки. А я хочу жизни.
Засмѣялась Марья Яковлевна. И смѣхъ тайными призывами звенѣлъ, змѣился и интимно-сладостно таялъ въ воздухѣ. Но Борисъ Дмитріевичъ слушалъ серьезно.
-- А я хочу жизни. Но не отдамъ никому въ жертву ни одной своей мысли: за нихъ я уже отдала всю свою жизни. Мы -- побѣжденные,-- да. Но надо беречь свое мужество. Оно нужно хотя бы для отысканія новыхъ путей.
-- Я про это и говорю,--оживился и обрадовался Борисъ Дмитріевичъ.-- Нужны новые пути. Надо все пересмотрѣть. Найти новыя и большія глубины...
И Борисъ Дмитріевичъ увлеченно заговорилъ на тему, которой онъ отдавалъ такъ много безсонныхъ ночей и острыхъ тревогъ, и удушливой тоски.
Предъ нимъ свѣтилось красивое будущее, еще неопредѣленное, неясное, но благоуханное и благодатное.