И, озаренный, подымаетъ голову и опять видитъ влажные, ждущіе глаза и смотритъ на нихъ новымъ взоромъ. И говоритъ, какъ въ забытьи:
-- Вы -- прекрасны, Марья Яковлевна...
Она смѣется истомно и лѣниво-долго-долго... И сама уже протягиваетъ къ его рукѣ свою сухую, горячую руку и говоритъ:
-- Намъ въ жизни не достаетъ ласки. Поэтому всѣ мы -- больны.
И гладитъ его по рукѣ, и его рука дѣлается тоже сухой и горячей, а глаза влажными. Давно забытая волна рождается въ тѣлѣ и разливается кипящими струйками.
-- Да, да, ласки,-- неожиданно для себя повторяетъ онъ.-- Вотъ какъ мать ласкала, бывало...
-- Разскажите.
Онъ придвинулся къ ней, сѣлъ совсѣмъ близко. И дѣлается около нея теплѣе... жарко... И не выпускаетъ ея руки изъ своей.
-- Вотъ какъ хорошо бывало въ постелькѣ. Ясно помню дѣтство. Мать раздѣнетъ, перекреститъ и долго-долго цѣлуетъ. И говоритъ, говоритъ безъ конца... А я смѣюсь, смѣюсь и нѣжусь, нѣжусь въ ея словахъ... И нѣжусь около ея атласной, доброй щеки. Теплится лампада предъ образомъ Бориса и Глѣба. Я повторяю слова молитвы за мамусей и, спокойный и радостный, засыпаю. А мамуся шепчетъ въ догонку моему сну золотыя, милыя слова...
И Борисъ Дмитріевичъ наклоняетъ голову къ столу и прикладываетъ къ своему лбу ея горячую, сухую руку. А другой она гладитъ его волосы...