Всѣ эти произведенія, вмѣстѣ съ тѣмъ, по методамъ и пріемамъ, конечно, имѣютъ много общаго и со всѣми произведеніями Короленко.
Романтизмъ Короленко заставляетъ его слишкомъ часто, сплошь и рядомъ, умывать розовой водицей подлинныхъ людей. Этой розовой водицы у Короленко въ лабораторіи слишкомъ много, и тратитъ онъ ее неумѣренно. И тратитъ потому, что жизнь вѣдь не шутитъ. Она дѣлаетъ громадные посѣвы зла, и каждое мгновенье предъ нами выростаютъ цвѣты этого зла, удушливые, отвратительные, злобные.
Короленко предпочитаетъ ихъ не видѣть. Не потому, чтобы онъ былъ оптимистомъ. Онъ слишкомъ уменъ, чтобы быть столь однобокимъ. А потому; что любовь къ жизни превышаетъ у него чувства критики къ ней. Люди -- о, Короленко такъ ихъ любятъ! Ненавидѣть людей -- невозможно: въ каждомъ есть искра Божья. Людей надо понимать и подходить къ нимъ съ нѣжностью. И столько этой любви въ сердцѣ писателя, что онъ просматриваетъ сплошь и рядомъ настоящее страданіе, настоящую муку и горе. Онъ, какъ публицистъ, воспринимаетъ преимущественно внѣшнія впечатлѣнія. А потому онъ не психологъ. Онъ, нелюбящій Достоевскаго -- слишкомъ жестокъ для него Достоевскій!-- не умѣетъ и не хочетъ подымать тяжелымъ психологическимъ плугомъ глубины человѣческаго духа. Зачѣмъ? Жизнь прекрасна, а люди всѣ хороши,-- точно говоритъ сынъ солнца,-- есть солнце, есть свѣтъ, есть великолѣпное ощущенье жизни ("стоить жить ради зрительныхъ впечатлѣній", писалъ онъ еще въ 1885 году).
Онъ внѣ вопроса: да стоютъ-ли люди такой любви? Да стоитъ-ли жизнь такой привязанности? Да оправдываетъ-ли жизнь такую привязанность? Нужны-ли брилліанты таланта для мелочей жизни, когда есть и высокое томленіе духа, и трагедія одиночества, и трагедія ужасовъ, соціальныхъ и личныхъ, трагедія, соціальнаго строя и большихъ городовъ, трагедія безумія и экстаза, любви къ женщинѣ и страстей, правды и лжи?
-- Вамъ, Владимиръ Галактіоновичъ, мѣшаетъ нравственность,-- говорилъ одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ русскихъ людей, Н. Ф. Анненскій, обращаясь къ Короленкѣ,-- романистъ долженъ испытывать разную разность: и вино, и любовь, и вообще пороки... я вы думаете лишь о добродѣтели... Это никуда не годится {С. Д. Протопоповъ, 268.}...
Замѣчаніе чрезвычайно мѣткое. Н. Ф. Анненскій искренне считалъ Короленко, своего интимнѣйшаго друга, большимъ художественнымъ талантомъ. Но въ то же время весьма мѣтко этими шуточными словами опредѣлилъ его минусы.
Да, въ Короленкѣ поразительно много добродѣтелей. Такъ много, что хочется сказать нѣсколько словъ въ защиту порока. Вѣдь и порокъ очень красивъ. Блестяще красивъ. И вдохновенія геніевъ и талантовъ почерпались гораздо больше изъ обширныхъ водоемовъ порока, чѣмъ изъ скудныхъ ручейковъ добродѣтели. Пороки и страсть, возвышеніе и паденіе, грѣхъ и его яркіе цвѣты, манящіе и одурманивающіе,-- это провода, по которымъ мы воспринимаемъ всѣ современныя трагедіи человѣчества, заключеннаго въ такую тѣсную клѣтку жизни.
Но Короленко -- публицистъ. И для публициста добродѣтели всегда нужнѣе пороковъ. Онъ къ тому же богато одаренъ изумительной красочностью своей публицистической памяти и завиднаго таланта эти краски передавать бумагѣ. Онъ такъ близокъ къ искусству, что его вторичное творчество подходитъ вплотную къ искусству. Но нельзя же требовать отъ публициста больше, чѣмъ можетъ дать его перо.
Отъ "Слѣпого Музыканта", въ которомъ такъ мало трагедіи слѣпоты, требовали, поэтому, чрезвычайно многаго. Одни находили въ немъ слишкомъ много психологіи и мало художественнаго. Другіе наоборотъ. Одни считали его произведеніемъ величайшей цѣнности. Другіе отрицали такую оцѣнку.
Но самое интересное заключается въ томъ, какъ построилъ свой гипотетическій разсказъ В. Г. Короленко. Его,-- вѣдь онъ сынъ солнца!-- интересовала, во-первыхъ, теза свѣта, какъ символическаго противоположенія тьмѣ. А, во-вторыхъ, музыка, какъ служеніе общественному благу и общественнымъ интересамъ. Остальное было привходящимъ.