-- А, религиозные... Отлично! -- воскликнул Костя. -- В них я вам сто очков вперед дам.
И, не дожидаясь вопросов Красинского, Костя начал излагать свою теорию нового преобразования церкви. Говорил он своеобразно, но красиво и одушевленно. И Красинский, как адвокат, ценящий в людях способность свободной и художественной речи, слушал его с удовольствием.
Но Костя вдруг оборвал речь на полуслове и вышел в другую комнату.
И оттуда вызвал свою мать.
Груша вышла торопливо и озабоченно, и ее полная фигура раскачивалась на ходу, как лодка в высокую волну.
Красинский заинтересовался Костей, несомненно, умным и даровитым, и прислушивался к беседе, которая в резких нервных тонах велась в соседней комнате.
Но за столом продолжалось веселье. Смех вспыхивал и замирал. Капа и Веруша начали перебрасываться хлебными шариками. И так увлеклись, что свалили со стула засыпавшую Анету, милого десятилетнего ребенка, не сводившего глаз с дяди, которого она в первый раз в жизни видит.
И Красинский ничего не мог уловить из беседы Груши с Костей. Только слышались отдельные слова: "ничего не хочу от проклятого буржуя"... "они все такие"... "на языке платформа, а на деле -- эксплоататоры"...
И вслед затем Костя выходит из комнаты, прощается со всеми, улыбаясь искаженным лицом, и уходит в сопровождении печальной и поникшей головой Груши.
Капа провожает его и из передней слышится ее сдавленный смех. Гортанный, но тоже зовущий.