"Это не смех, а соблазн", -- подумал Красинский, и по спине его пробежал холодок.
А Груша вернулась, присела рядом к Красинскому, вдруг прижалась к нему и заплакала.
Сделалось тихо в комнате.
-- Не надо, Груша, -- резко оборвала этот резкий плач Таня. -- Ведь Воля ничему помочь не может.
А Груша расплакалась еще больше. И, -- точно впервые позволили говорить ей свободно и от души, -- она, задыхаясь и волнуясь, рассказывала Красинскому, как несчастен ее Костя.
Семинарии не окончил. Запил. В отца. Потом женился. Трое детей уже. Страшно бедствует, Живет в деревне. Занимается подпольной адвокатурой, пишет прошения и жалобы, больше за шкалик водки, чем за деньги. Семья голодает.
Недавно его привлекли за какое-то революционное прошение о хуторах. Отдали под надзор, обязали подпиской о невыезде. И он, чтобы его не заметили, пришел пешком в Ананьев. Шестьдесят верст. Холодно ему. Мерз всю дорогу. Но говорит: ни за что не поеду, потому что нет пальто. На "подводе" замерзнешь. А на ходу все теплее. И вот ушел сейчас опять в деревню к себе...
-- Зачем же он приходил? -- спросил Красинский.
-- Ему один священник поручил дело в съезде. Надо было справку получить. Вот он и пришел. Да и дома у него ничего нет. Голодают все. Живут в лачуге за пятьдесят копеек в месяц. Думал что-нибудь от меня получить. А у меня -- ничего...
Красинского передернуло, и он стал соображать, сколько у него свободных денег.