Орлов не убил своей жены, но сильно ее искалечил. Приходила даже полиция. Но на глазах у всех Орлов всунул в руки околоточному пять рублей, и дело заглохло. За стенами конюшни тянулась мученическая жизнь, и дети большого и несчастного двора чувствовали точно свою большую и тягостную ответственность за то, что творится там, за дверями этой проклятой конюшни...
Надо освободить Олечку.
Первый сказал это Хаим. Его поддержал Митя. Рая смеялась и в глазах ее светилось недоверие, ранний скептицизм много видевшей девочки. Но зато остальная юная гвардия пришла в полный восторг...
Олечку надо освободить. И Олечка этого хочет. Она вчера вечером сказала об этом Хаиму, когда он после отъезда Орлова храбро пробрался в конюшню.
В этот решительный день солнце уже давно скрылось на горизонте. Уже спустились сумерки. Старый и грязный двор покрылся туманом от вонючих испарений, шедших волной из помойных ям. А дети не расходились по домам. Они шушукались в углу. Обсуждали большой и серьезный план. Волновались и кипятились. И только тогда, когда голоса родителей из всех окон, раздавая щедро ругательства и проклятия, стали настойчиво звать детвору по домам, -- она разошлась, спокойная и уверенная в себе... Потому что на завтра предстоял интересный и решительный день...
V.
Утро только-только показалось на черно-синих небесах, как в окно сумасшедшего Мойшеле, отставного меламеда, кто-то постучал.
-- Ашмоде! -- крикнул старый Мойшеле.
Мойшеле боялся Ашмоде-дьявола. Ашмоде мог обмануть самого Соломона и несколько лет занимать его царский престол. Чего он хочет теперь от бедного Мойшеле?
Стук повторился.