"-- Ма-арья! -- раздался крик у самой двери.
-- Вступитесь Христа ради, родименькие, -- залепетала Марья, дыша так, точно ее опускали в очень холодную воду,-- вступитесь, родименькие...
Заплакали все дети, сколько их было в избе, и, глядя на них, Саша тоже заплакала. Послышался пьяный кашель, и в избу вошел высокий чернобородый мужик в зимней шапке, и оттого, что при тусклом свете лампочки не было видно его лица,-- страшный. Это был Кирьяк. Подойдя к жене, он размахнулся и ударил ее кулаком по лицу, она же не издала ни звука, ошеломленная ударом, и только присела, и тотчас же у нее из носа пошла кровь".
И так в продолжение двадцати шести страниц рассказа одна за другой следуют подобные сцены, исполненные печали и скорби, и чувствуется, что это сама правда. Как верно выписан образ матери Николая!
"По случаю праздника семья оставалась весь день дома. Старуха, которую и муж, и невестки, и внуки -- все одинаково называли бабкой, старалась все делать сама; сама топила печь и ставила самовар, потом роптала, что на нее переложили всю работу, и все беспокоилась, как бы кто не съел лишнего куска. Она сурово обращалась со своим стариком, называя его то лежебокой, то холерой. Впрочем, он был слишком вялый, и если бы она его не понукала, то он бы весь день сидел на печи да разговаривал. Она же, наоборот, ни разу не присядет. То слышалось ей, что гуси трактирщика идут на ее огород, и она выбегала из избы с длинною палкой и потом с полчаса пронзительно кричала около своей капусты, дряблой и тощей, как она сама. То ей казалось, что ворона подбирается к цыплятам, и она с бранью бросалась на птицу. Она бранилась и ругалась с утра до вечера и порой поднимала такой крик, что прохожие останавливались. Она купила в трактире по случаю праздника селедку; сварили похлебку, куда она добавила селедочную головку. В полдень все сели пить чай и пили его долго, до пота, и, казалось, распухли от чая; после этого стали есть похлебку, все из одного горшка. А селедку бабка спрятала до следующего раза.
Бабка была верующая, но едва она начинала думать о грехе, о смерти, о спасении души, как повседневные заботы и нужда прерывали ход ее мыслей и опять поглощали ее. Она не помнила молитв и вечером, перед сном, вставала перед иконами и шептала: "Казанской Божией Матери, Смоленской Божией Матери!" Марья и Фекла крестились, говели каждый год, но ничего не понимали. Детей не учили молиться, ничего не говорили им о Боге, не внушали никаких правил, но запрещали в пост есть скоромное.
В то же время все любили Священное Писание, любили нежно, благоговейно, но у них не было Библии, некому было им читать и объяснять ее. Поскольку Ольга, жена Николая, читала иногда Евангелие, все уважали ее, говорили вы ей и ее дочери Саше".
Николай умер, и Ольга с маленькой Сашей вынуждены были пешком вернуться в Москву, не имея денег на такую роскошь, как поездка по железной дороге. В пути, остановившись около избы, которая казалась побогаче и новее, Ольга поклонилась и сказала тонким певучим голосом: "Православные христиане, подайте милостыню Христа ради, что милость ваша, родителям вашим Царство Небесное, вечный покой!" -- "Православные христиане,-- вторила ей дочь,-- подайте Христа ради!.."
Так заканчивается этот жестокий, раздирающий душу рассказ. В прошлом году Чехов напечатал повесть "Моя жизнь", любопытное наблюдение о нравственном развитии русского юноши, который под влиянием последних теорий Толстого стремится к опрощению8. Кроме того, Чехов написал несколько театральных пьес: среди прочих комедию "Медведь", очень смешную, не представляющую особых литературных достоинств, но имеющую, однако, немалый успех, в то время как две, несомненно, достойные драмы, "Иванов" и "Чайка", последняя из которых написана под явным влиянием Ибсена, не принесли автору заслуженного успеха. "Иванов" был переделан в этом году9; это страшно темная драма, в которой автор взялся раскрыть душу неврастеника, и это ему частично удалось, хотя выявить социальные причины этого вырождения оказалось нелегко, и пьеса оставляет ощущение болезненного кошмара.
Печатается по тексту:[ Ашкинази И. О.] М. Antone Pavlovitch Tchekhof / La Littérature russe depuis Tourguéneff // Revue encyclopédique, recueil documentaire universel et illustré / Publié sous la direction de M. Georges Moreau. Année 1898. Paris: Librairie Larousse, 1898. 9 avril. P. 306-307. Подпись: Michel Delines.