Затѣмъ, родителямъ многихъ гимназистовъ были разосланы повѣстки, съ покорнѣйшею просьбою сообщить начальству гимназіи, не обращались ли къ нимъ за послѣднее время сыновья ихъ, съ требованіемъ городской марки, графленной почтовой бумаги и конверта средняго формата; и если да, то для какой цѣли. Но и эта мѣра успѣхомъ не ознаменовалась.
Далѣе, учениковъ седьмого класса навѣстилъ на дому Петръ Дмитричъ. Это тоже горю не помогло, и "дѣло о водвореніи надзирателя Болтогаева въ первобытное состояніе индѣйскаго пѣтуха", какъ окрестили этотъ случай мѣстные острословы, къ окончанію не подвигалось.
Наконецъ, Петръ Дмитричъ придумалъ такой способъ. Онъ воспользовался тѣмъ, что недавно снялся у фотографа съ учениками седьмого класса въ группѣ, по ихъ приглашенію -- этимъ они хотѣли ему выразить свою благодарность за его неизмѣнно мягкое и доброжелательное отношеніе къ нимъ. (Учитель словесности увѣковѣчилъ даже это событіе, задавъ ученикамъ сочиненіе на тему: "Съемка у фотографа благодарныхъ гимназистовъ съ инспекторомъ П. Д. Выходцевымъ"). Такъ вотъ, Выходцевъ явился въ седьмой классъ съ фотографическимъ снимкомъ и, положивъ его на столъ, съ чувствомъ произнесъ:
-- Господа! недавно я считалъ за честь обладать этой группой, на участниковъ которой смотрѣлъ какъ на друзей. Снимокъ висѣлъ у меня надъ письменнымъ столомъ. И не было для меня лучшаго удовольствія, какъ любоваться изображеніями моихъ милыхъ учениковъ и друзей. Теперь обстоятельства измѣнились. Очень можетъ быть, что одинъ изъ участниковъ группы прикосновененъ къ составленію или разсылкѣ "Цирцеи". И это подозрѣніе отравляетъ мнѣ теперь удовольствіе, когда я смотрю на группу. Я ее снялъ съ виднаго мѣста, на которомъ она у меня висѣла и спряталъ въ ящикъ. Сегодня я рѣшилъ возвратить вамъ ее. Пока вы не очиститесь отъ тяготѣющихъ надъ вами подозрѣній, я не могу держать ее у себя. И только, когда выяснится, что среди участниковъ группы нѣтъ ни автора "Цирцеи", ни его сообщника, тогда я съ великой радостью повѣшу нашу группу на прежнее почетное мѣсто... И если вы меня любите, если дорожите моимъ душевнымъ спокойствіемъ, постарайтесь ускорить наступленіе этой минуты!.. Если же, паче чаянія, виршеплетъ затесался таки среди васъ, исключите его поскорѣй изъ вашей семьи; изображеніе его мы выскоблимъ, и группа наша, если не немедленно, то со временемъ пріобрѣтетъ прежнее трогательное значеніе въ моихъ глазахъ... Итакъ, или оправдывайтесь скорѣй, или удалите изъ своей среды позорящаго ее члена!
Проповѣдь Выходцева пала на каменистую почву. Ученики по прежнему знать ничего не знали и вѣдать не вѣдали. Директоръ въ свою очередь тормошилъ гимназистовъ. Чуть ли не ежедневно онъ созывалъ старшіе классы въ залъ совѣта и громилъ, ихъ съ каѳедры, требуя повинной и выдачи стихоплета. Тормошилъ директоръ и несчастнаго Выходцева, выжимая изъ него новыя мѣропріятія, одно за другимъ. Жалко стало смотрѣть на Петра Дмитрича. Онъ пожелтѣлъ, запустилъ охоту, и, что всего невѣроятнѣе, внимательный глазъ обнаружилъ бы у него подъ ногтями "трауръ". Затормазился и спектакль. Выходцеву теперь не до спектаклей было. Пріунылъ и Болтогаевъ. Ему и не снилось, что затѣянная имъ кутерьма затянется на неопредѣленный срокъ. Бедняга Степанъ Аверкьичъ вынужденъ былъ даже проститься съ нѣкоторыми дорогими привычками. Вѣчно на побѣгушкахъ, перелетая изъ канцеляріи въ учительскую, изъ учительской въ классы, Степанъ Аверкьичъ не улучалъ и пяти минутъ, чтобы вдумчиво испытать въ корридорѣ шуршанье новыхъ брюкъ. Болтогаевъ тоже пожелтѣлъ и пуще прежняго грызъ ногти, ублажая тѣмъ свою потрясенную плоть. Встрѣтивъ какъ-то подлѣ гимназіи курившаго папиросу гимназиста, онъ, вмѣсто того, чтобы свести его къ директору на показъ, уныло пробормоталъ: "И у васъ хватаетъ духу курить въ столь горестное время!" -- вотъ до чего онъ былъ пришибленъ!
Ученье въ гимназіи шло вяло. Преподаватели хранили озабоченный видъ и поражали учениковъ разсѣянностью. Ученикамъ все мерещилось, что вотъ-вотъ явится Степанъ Аверкьичъ и потащитъ ихъ въ залъ совѣта, гдѣ Иванъ Францовичъ обрушится на нихъ новой рѣчью.
Вдругъ, все разъяснилось. Разъясненій послѣдовало два и притомъ съ двухъ различныхъ сторонъ.
Иванъ Францовичъ получилъ отъ бывшаго воспитанника гимназіи студента z-- скаго университета. Лавровскаго слѣдующее письмо.
"Милостивый государь, Иванъ Францовичъ! до меня дошли слухи, что по городу ходитъ стихотвореніе, подъ заглавіемъ "Цирцея", и что начальство гимназіи, ознакомившись съ нимъ, доискивается, кому оно принадлежитъ. Какъ мнѣ передаютъ, начальство ищетъ автора среди гимназистовъ. Не желая, чтобы пострадалъ невинный, спѣшу заявить, что начальство въ данномъ случаѣ идетъ по ложнымъ слѣдамъ. Единственный несомнѣнный авторъ "Цирцеи" -- я; сочинилъ я ее въ прошломъ году и держалъ подъ спудомъ. Недоумѣваю, въ чьи руки она могла попасть, и зачѣмъ эти неизвѣстныя мнѣ руки распространили ее по городу и прислали, какъ мнѣ пишутъ, экземпляръ г. Болтогаеву. Допускаю, что черничекъ "Цирцеи", котораго я, дѣйствительно, не досчитываюсь, у меня стащили; но возможно и то, что я затерялъ его, а чьи-то недобрыя или скорѣе легкомысленныя руки подобрали и воспользовались имъ. Какъ бы тамъ ни было, но, послѣ этого разъясненія, я имѣю, кажется, право выразить увѣренность, что невинно-пострадавшій (если таковой есть) немедленно возстановитъ свою репутацію. Въ заключеніе прошу васъ простить мнѣ шутку, сорвавшуюся съ моего пера въ веселую минуту -- шутку, въ которой на бочку безобиднаго смѣха не приходится и ложки злости"...
Чуть ли не черезъ полчаса послѣ того, какъ было получено это письмо, въ учительскую ворвался Болтогаевъ.