I
И для моралиста, и для педагога, и для политика, стремящихся осуществить в действительности свои идеалы должного и желательного, необходимо точное знание не только того, что они признают должным и желательным, но и тех сил и условий, которые в действительности есть налицо, которые возможно направить так или иначе и к которым возможно предъявлять те или другие требования. Это так не потому, чтобы самые идеалы должного и желательного коренились в наличной действительности, из нее вытекали и ею оправдывались, представляя собой только некоторое дальнейшее преобразование того, что есть. В самом факте, что что-нибудь есть, дано нам, не заключается еще ни малейшего оправдания факта, доказательства того, что он и должен быть, не лежит ни малейшей обязательности. Так, например, из тех фактов, что люди ищут в действительности полезного и приятного или что борьба за существование есть естественный закон органического мира, нельзя без коренного недоразумения выводить, что люди и должны действовать только ради пользы или удовольствия, должны руководствоваться только задачей борьбы за существование или (как Спенсер) задачей увеличения "и по количеству, и по качеству суммы жизни на земном шаре". Но, не вытекая из действительности, оправдываясь не ею, а коренными требованиями духа, не только воспринимающего действительность, как она ему дана, но и судящего о ней, придающего ей свои определения доброй или злой, истинной или ложной, прекрасной или безобразной {То, что совершенно лишено духа, чуждо духовности, не может быть ни добрым, ни злым, ни прекрасным, ни безобразным, но признается только полезным или вредным.}, -- идеалы должного и желательного направляют так или иначе только то, что есть, осуществляются только теми силами, которые суть идеалы для того, что есть. Знать то, что есть, обязательно поэтому и для ставящего вопрос о том, что должно быть, хотя области сущего и должного и нетождественны, как и относящиеся к ним вопросы -- теоретический и этический.
И для решения вопроса "Какое значение должно придавать в нашей нравственной и политической жизни началу народности?" необходимо предварительно уяснить себе вопрос чисто теоретический: в каких формах, какими характерными чертами действительной жизни проявляет себя это начало и в науке, и в искусстве, и в быте, и в истории? Какие значение и вес оно действительно имеет и в личной, и в общественной жизни нашей и почему оно имеет эти вес и значение? Этот теоретический вопрос и составляет, главным образом, задачу моей статьи "Национальное самосознание и общечеловеческие задачи" (отдельным изданием под заглавием "Национальность"). Здесь, установив в первой главе, что национальный дух, дающий общечеловеческим идеалам их определенный строй, придает им через то не только их национальную, особую окраску, но и полноту, и определенность формы, и внутреннюю правду, и действительную силу, и прочность, я во второй главе перехожу к характеристике всякого национального духа. На достоинства и силы этого духа, замеченные мной вслед за нашими славянофилами и родными поэтами, я указываю (конечно, с возможной в журнальной статье полнотой) так же определенно, как и на его недостатки и слабости. Психологическое значение народного духа -- как начала глубоко и прочно воспитательного, придающего душевной жизни и определенность, и крепость, и страстность, и внутреннюю законченность, так же как и ограждающего эту жизнь от той шаткости, исключительности и неопределенности, которые неизбежно сопровождают всякое исключительно личное и отвлеченно-рассудочное развитие и творчество, -- вынуждает меня к признанию за национальным началом вообще и высокой моральной ценности, и значения одного из важнейших положительных руководящих начал жизни. Те же из подмеченных мной черт русского народного характера, которые представляются мне особенно высокоценными в моральном отношении и прочным залогом сильной и глубокой духовной жизни России, приводят меня к признанию такого же руководящего значения для нашей жизни и специально за русским народным духовным строем. Признаю это, несмотря на его неустрашимые ни в чем земном и связанные с его достоинствами -- ведь omnis determinatio est negatio! (всякое определение есть отрицание) -- недостатки. Решая свой теоретический вопрос, я прихожу, таким образом, вследствие определенной моральной оценки фактов, к конечному заключению, что русский народ всего лучше послужит и общечеловеческим задачам, оставаясь верен своему духу и характеру, содержащим в себе много прекрасных и богатых задатков, достойных сохранения и дальнейшего развития.
Вл. С. Соловьев очень много, гораздо больше меня, занимался "национальным вопросом". Как постановка вопроса, так и приемы его решения и самое конечное заключение о значении в жизни и деятельности человечества национального начала у него совершенно иные, чем у меня. Вопрос о должном и желательном в этой области -- вопрос моралиста и публициста -- почти исключительно приковывает к себе его внимание, отодвигая совершенно на задний план теоретическую, то есть прежде всего психологическую сторону вопроса. Сколько-либо точно и связно взгляда своего на психологическое значение национального духа в личной душевной жизни и ее развитии он не высказал ни в одной из посвященных оценке этого духа статей своих. С точки зрения исключительно своих морально-религиозных идеалов он видит в национальности прежде всего начало языческое, обособляющее, исключительное само по себе, то есть пока оно играет руководящую роль в жизни людей и народов, а не занимает подобающего ему служебного положения относительно задач единого вселенского человечества как целого. Только в той мере, в какой национальность может быть таким служебным орудием вселенских задач, и признает за ней г-н Соловьев положительное значение вообще. Он признает, что усиление и развитие народности (так же как и личности) в ее положительном содержании всегда желательно, тогда как усиление и развитие национализма (равно как и личного эгоизма) всегда вредно и пагубно; что отречение от своего национального эгоизма вовсе не есть отрицание своей народности, а напротив, ее высочайшее утверждение. Руководящее значение принадлежит, по его взгляду, не началу национальной самобытности, но началу единого человечества как целого. Опустив здесь вовсе, во имя исключительно нравственной религиозной точки зрения, вопрос о естественном, психическом значении национального духа в душевной жизни (вопрос, решение которого, может быть, заставило бы несколько усомниться и в самой возможности развития только "положительного" (то есть только хорошего его содержания при отречении от своей органической полноты и своего "эгоизма"), г-н Соловьев в специальном вопросе об особенностях русского народного духа останавливается преимущественно на его отрицательных сторонах, его слабостях и недостатках. Здесь он далеко, по нашему мнению, не беспристрастно старается доказать бесплодность этого духа, церковную несамобытность его и малую производительность в области искусства, науки и философии. Все это для того делается им, чтобы подготовить заключение своей книги "Национальный вопрос в России" и сказать на 209-й странице ее, что наше самосознание должно быть для "зрячего" русского патриота не сознанием наших сил и призвания, а сознанием "о грехах" России {Если г-н Соловьев эту высказанную в его книге мысль признает за только "приписываемую" ему мной и "неправдоподобную", то пусть справится с 209-й страницей своего "Национального вопроса в России", изд. 2-е, и прикажет ее перепечатать.}.
Этим путем г-н Соловьев подготовляет, расчищает нашему сознанию путь к отречению от своего национального "эгоизма и самодовольства" для служения вселенской задаче "единого человечества как целого" -- задаче самого созидания, осуществления этого, еще не существующего, но тем более настоятельно требуемого единства. В таком служении делу объединения "человечества как целого", при отречении от национального эгоизма, г-н Соловьев видит, наконец, прямое выражение той особой "социальной любви", которую он приводит в связь с любовью христианской.
При столь серьезном и коренном различии наших точек зрения, путей исследования и конечных выводов в вопросе о значении национального начала и его отношения к задаче "единого человечества как целого" взаимные недоразумения между нами не только естественны, но и почти неизбежны. Крупные недоразумения со стороны г-на Соловьева, доводящие его местами до совершенно извращенного толкования моих мыслей и неверной их передачи, составляют одну часть его статьи "Самосознание или самодовольство?"; учение о "социальной любви", требующей, в духе христианства, служения народов и лиц делу "единого человечества как целого", -- другую положительную ее часть. В моей мысли о нравственно и политически обязательном руководящем личной и общественной жизнью значении национального начала вообще и для нас, русских, как оно охарактеризовано мной в статье "Национальное самосознание" в особенности, г-н Соловьев видит выражение национализма, национального эгоизма, самодовольства. Этой мысли, внушенной будто бы узким эгоизмом и самодовольством, он противопоставляет свою идею служения "единому человечеству как целому" во имя социальной любви, выражающей будто бы любовь христианскую и требующей самоотречения, отречения и от своего самодовольства, и от эгоизма. Существует вообще такая масса недоразумений и насчет всячески осуждаемого "эгоизма", и насчет всячески превозносимой социальной любви, что способствующий к их разрешению разбор высказанных мне по поводу того и другого в статье "Самосознание или самодовольство?" г-ном Соловьевым замечаний уже сам по себе представлял бы некоторый интерес, если бы даже этот разбор и не служил к выяснению самого жгучего и жизненного из современных общественных и государственных вопросов -- вопроса национального. На этом разборе мы и остановимся здесь.
II
Настаивая на различении между национализмом как национальным, самодовольно обособляющимся от вселенского человечества эгоизмом и народностью, по мере своих сил и способностей служащей общему делу человечества как целого, г-н Соловьев требует отречения народов от своего национального эгоизма только, а не от тех свойств и сил своего духа, которые могут послужить средствами и орудиями для вселенского дела. Это различение, представляющееся ему вполне убедительным и до очевидности ясным, постоянно упускается, однако, из виду, по его мнению, его противниками в "национальном вопросе", как, например, Н.Н.Страхов, И.С.Аксаков и я. В злополучном отождествлении национализма и народности мы якобы "видим незыблемую твердыню патриотических чувств и обязанностей". У меня это отождествление, как утверждает г-н Соловьев, доходит до того, что "г-н Астафьев думает, что религиозно-нравственный идеал русского народа ни к чему, кроме национального самодовольства, не обязывает... он обращается к русскому народу как бы со словами: у тебя высокий идеал святости, следовательно, ты свят и можешь с самодовольным пренебрежением смотреть на прочие народы, как евангельский фарисей на мытаря". Оставляя на ответственности г-на Соловьева самые эти "как бы мои" слова, которые, однако, выражали бы с моей стороны слишком наивное самоосуждение, определю поточнее, что именно послужило противнику моему поводом к признанию в моей мысли выражения национального самодовольства и эгоизма. Все возможные к этому поводы сводятся к двум. Во-первых, говоря о русском народном характере, я упоминаю не об одних недостатках и слабостях его, но преимущественно о его достоинствах. Я с любовью говорю о тех симпатичных чертах, которые составляют его духовную силу и которых или вовсе не представляют, или представляют в очень слабой степени другие определенные характеры; в этом, по мнению г-на Соловьева, сказывается не самосознание, а самодовольство. Во-вторых, найдя в особенностях русского народного характера некоторые высокоценные и глубоко симпатичные черты, я желаю и сохранения, и дальнейшего развития этого нашего драгоценного духовного достояния; в то же время я не только сам отношусь холодно и даже враждебно к той задаче служения "объединению человечества как целого", которую г-н Соловьев признает вселенской, видя в ней "объединение всего мира в одно живое тело, в совершенный организм богочеловечества" (Национальный вопрос в России, с. 32), подготовление "пришествия царствия Божия на земле" и требование "социальной любви", но и нахожу такое же холодное отношение к этой задаче русского народного духа похвальным и свидетельствующим о его действительной религиозности и живом практическом здравом смысле; в этом выражается для г-на Соловьева стремление к национальному обособлению, мой национальный эгоизм. Охотно признавая в себе и этот эгоизм, национализм, и это самодовольство, думаю, однако, что осуждение г-ном Соловьевым того и другого мотивируется с его стороны только недоразумениями или совершенно призрачными доводами и произвольными теориями.
Г-н Соловьев совершенно прав, считая свое различение между личностью и эгоизмом, национализмом и народностью настолько простым и ясным, что нужно удивляться тем, кто эти понятия смешивает. В таком смешении, однако, оказываются, к удивлению, виновны не его противники. Виновен в нем прежде всего он сам, называя эгоизмом (то есть осуждая) всякую любовь к себе, а самодовольством -- всякое сознание своих сил и способностей.
Не всякая любовь к себе есть эгоизм, и не всякая любовь к себе осуждается, но только такая, которая во всем окружающем видит только свое достояние (der Einzige und sein Eigentum -- уникум и его собственность), средство своего удовлетворения, не признавая за этим окружающим никакого самостоятельного значения и собственного права, не признавая и над собой никакого закона и руководства, кроме требований своего личного интереса. Сама же по себе любовь к себе не только не составляет какого-либо греха -- что было бы невероятно уже потому, что вся животная жизнь на ней держится (самосохранение), -- и не исключает возможности любви к другому и другим, но даже составляет необходимое основание, предисловие последней. Это несомненно психологически: человек, действительно лишенный всякой любви к себе, лишен возможности и вообще любить кого-либо или что-либо, ибо любовь есть самое деятельное и страстное из всех чувств, а деятельность возможна только там, где есть сознание своей силы, вера в нее и стремление ее воплотить. Несомненно это и с точки зрения христианской морали, в основе которой лежат две заповеди: люби Бога больше, чем самого себя, и люби ближнего, как самого себя, -- заповеди, не отрицающие любви к себе, "но принимающие ее за критерий и основание" всякой иной любви. Полное отречение от себя и с той и с другой точки зрения было бы полным отречением и от всякой любви; так и в психологической области полное уничтожение самочувствия есть и полное замирание всякого чувства и сознания вообще.