Не всякое также сознание своих сил и способностей есть самодовольство, и не всякое осуждается, но только то, которое делает человека слепым к силам и способностям других, ставя его собственные силы вне возможного сравнения с другими, вне возможной, следовательно, критики и усовершенствования. Само же по себе сознание своей силы и вера в нее как необходимое условие всякой энергической и страстной деятельности и (как я доказывал в другом месте) всякой любви {В брошюре "Чувство как нравственное начало" (М., 1886), специально трактующей о чувстве любви (психологически и этически).} не только не осуждается, но должно быть тщательно уясняемо и развиваемо нами в себе, вовсе не составляя еще самодовольства.
Когда я вхожу на кафедру, чтобы читать лекцию, а чиновник отправляется на исполнение своей службы, то, конечно, если только и он и я добросовестны, оба мы знаем и думаем, что обладаем известным запасом нужных для нашего дела знаний и сил. Неужели это самодовольство?! И возможна ли без такого самодовольства не только более или менее напряженная и обдуманная, но и какая бы то ни было деятельность и деятельная любовь? Поэтому-то всякий педагог и публицист, заботясь о развитии в своей аудитории самосознания, должен развивать его не только в смысле сознания слабостей, грехов и пороков своих слушателей, но и сознания чаще их сил и достоинств. Он обязан изыскивать пути для проявления последних, всячески вызывая их наружу, иначе его деятельность будет только растлевающая и мертвящая деятельность! Напрасно утверждает г-н Соловьев, будто "с точки зрения практической мудрости гораздо лучше предоставить другим признавать наши доблести и заслуги, а самим побольше заботиться об исправлении своих недостатков". Этот совет, действительно часто раздающийся из уст елейных, лицемерных и довольных своим ничтожеством или ищущих ему оправдания филистеров и других "моралистов" того же калибра, очень удивляет нас в устах г-на Соловьева. Преднамеренно закрывать глаза на свои силы, игнорировать их практически может быть только вредно. Но оно и едва ли особенно умно: ведь если бы последовать этому совету, то вышло бы, что все одновременно и с равным правом друг друга, то есть всех, хвалят, и все сами себя, то есть опять всех, порицают. Получилось бы два равноправных и взаимоисключающих утверждения, которые пришлось бы или оба отринуть, или, сохранив оба, не сознаться в никому не нужном лицемерии. Не выручает здесь г-на Соловьева и то его соображение, будто "по духу русского языка слово сознание связано с мыслью об отрицательном отношении к себе, о самоосуждении". Ведь и слову "художество" в народной речи придается смысл "виртуозность в худых делах"; но не значит же это, чтобы у русского человека не было художественного вкуса, способности и т. п.! Прежде чем стать суждением и осуждением какого-либо факта, сознание есть его восприятие и констатирование, утверждение (апперцепция). Ясно оно, не болезненно и полно только тогда, когда в воспринятом факте внешнего или внутреннего мира видит не одни отрицательные, но и наличные положительные стороны. Такое здоровое, ясное и полное сознание и самосознание столь же далеки от "самодовольства", как и простая, естественная любовь к себе -- от "эгоизма".
Смешение Вл. С. Соловьевым здоровой любви к себе с эгоизмом и здорового самосознания с самодовольством, происходящее из одностороннего преувеличения им некоторых нравственно-религиозных требований (смирения, самоотречения и т. п.), особенно ярко сказывается в той части его статьи, которая посвящена критике моей характеристики русского народного духа. Этот дух я характеризую так: "Глубина, многосторонность, энергичная подвижность и теплота внутренней жизни и ее интересов рядом с неспособностью и несклонностью ко всяким задачам внешней организации, внешнего упорядочения жизни и -- соответствующим равнодушием к внешним формам, внешним благам и результатам своей жизни и деятельности. Душа выше и дороже всего: ее спасение, полнота, цельность и глубина ее внутреннего мира -- прежде всего, а все прочее несущественно, само приложится". Г-н Соловьев в сущности согласен с этой характеристикой, но в то же время, видя самодовольство и эгоизм во всяком настоятельном оттенении какой-либо положительной черты, составляющей особенность русского характера, ожесточенно против ее положительного итога полемизирует. Он признает и "мягкость, и подвижность нашего народного характера, многогранность русского ума, восприимчивость и терпимость русского чувства" (Национальный вопрос в России, с. 106), и живой практический и исторический смысл русского народа, и его религиозное настроение, и его идеал святости, так же как и связанные с преобладанием этих мотивов душевной жизни отчужденность от задач собственно политики (с. 107 и 108), строй жизни, основанный на взаимном доверии (начало нравственное), а не гарантиях (юридико-политическое) и т. п. Признает он и "до некоторой степени справедливым, что западные народы сравнительно более обращают внимание на средства исторической жизни, теряя иногда из вида ее высшую цель", и отличаются старанием об организации общественных форм. И оценивает эти различные стремления г-н Соловьев так же, как и я, ставя спасение души как цель выше заботы об организации форм жизни как средств, признавая, что, конечно, моральность выше формальной легальности и т. п. И все это не мешает ему, однако, спорить с моей положительной оценкой русского народного характера, представляющего именно преобладание этих высших, по его же признанию, стремлений, над низшими, юридико-политическими. Почву для отрицания моей положительной оценки он находит в том, что высокое развитие одних сторон и стремлений русского духа естественно связано со слабым развитием других (например, высокая моральность и слабая легальность), его способности и силы связаны с соответствующими слабостями и недостатками. Моралист требует здесь безусловного исправления всяких слабостей и недостатков, полного отсутствия их и сплошного развития в каком-либо характере для его положительной оценки одних достоинств и добродетелей. Почтенный философ забывает здесь, однако, что в нашем земном, временно-пространственном мире, где всякое определение есть отрицание, не бывает света без отражающего лучи непрозрачного предмета и тени. В этом мире нельзя чему-нибудь быть и круглым, и квадратным, и тяжелым, и невесомым вместе. Невольно напрашивается здесь в напоминание нашему моралисту, забывающему действительность, иронический совет Мефистофеля Фаусту:
Условьтеся с романтиком-поэтом:
Пускай для образца создаст вам идеал,
Чтоб без труда и размышленья
Умел он все на свете постигать,
С правдивостью умел коварство сочетать,
С горячею душой -- холодное терпенье,
С рассудком пылкую соединял мечту,