Еще при жизни Герценых здесь, на даче, в дамском кружке начали замолаживать переплеты по инициативе той же двуличневой материи, но тогда личность Наташи, не любившей подобных дрязгов, мешала развиться им в больших размерах.

Еще в 1847 году, пока интересовались письмами Герценых, я не замечала перемены в кружке и только ждала писем и писем, и слушала об них, и читала их с жадностию. Первое письмо я получила от Наташи из Новгорода (не помню, через кого). Вот оно:13

"Новгород, 23 января. Приехали сюда в восьмом часу утра, уезжаем вечером. Ну вот, Таня, с твоей легкой руки мы и едем, едем... {Вероятно, Наташа понимала это так, что я ей помогала укладываться и проч. (Прим. Астраковой.) } Все здоровы, веселы, дети ведут себя как нельзя лучше. Два раза ночевали на дороге; было двадцать шесть градусов морозу. А как выехали, я думала не переживу этих суток -- такая жестокая головная боль была и тошнота; ну да теперь все в порядке, так и не нужно хныкать. Ну что ты, Таня? Скучно тебе, пусто, я это знаю, потому что тебя знаю и себя знаю... Благодарю тебя, Таня, за все, за все, за все!.. Сергею Ивановичу жму дружески руку, Владимиру Ив. кланяюсь. Саша тебя целует, а большой поехал с визитами. Обнимаю тебя!.. так и звучит в ушах, как мы двинулись с места: "Прощайте, прощайте!" -- а жаркий был вечер, Таня, и на том свете не забудешь. Кланяйся нашим, кого увидишь. Еще и еще раз обнимаю". Следует приписка Марьи Каспаровны и потом от Марьи Федоровны.

В отъезд Герценых мы все расстались как будто самыми близкими друзьями и с отъезжающими, Эрн и Корш, и с остающимися здесь. Но это была ложь, которой, кажется, долго никто не замечал из нас, а мне и не дорого было, -- передо мною стояла одна дорогая мне личность -- Наташа, а другие, при всей кажущейся ко мне дружбе, для меня были чужие. Видно, сердце чуяло. Записку Наташи я перечитывала по десяти раз на день и радовалась, что у нее все идет хорошо. В ожидании других известий я перечитывала московские записки, которых у меня было много, и я, читая их, точно беседовала с Наташей и Александром. У нас с Наташей, собственно, никогда не было размолвок, разве иногда она напишет мне: "Видно, ты разлюбила меня, Таня! Бог с тобой! Я больна, а ты и не навестишь меня... Бог с тобой!" Случалось, что и мне нездоровилось в это время, но я все-таки бежала к ней, чтобы успокоить ее, а она бранила меня, зачем я не написала ей о своей болезни и зачем не поберегла себя и пр. и пр.

С Александром мы переписывались изредка -- или он напишет что по поручению Наташи, или о том, что у них вот в ночь родился ребенок, и звал меня,, или иногда мы с ним перебранивались. Не помню я, по какому случаю я высказалась против него в том отношении, что я для него вовсе чужая, что он даже не замечает меня и проч. На это я получила от него интересное письмо, которое стоит передать целиком, так как Александр уже не притворялся в нем, и его взгляд и характер обрисовался в нем с известной стороны довольно верно. Вот это письмо14: ноября 5 1846 году, с припиской Наташи, которая тоже некоторым образом интересна для его характеристики...

ПРИМЕЧАНИЯ

Из всех московских друзей Герцена, участников его кружка 40-х годов, Т. А. Астракова была единственным человеком, оставшимся до конца верным этой дружбе и не отвернувшимся от Герцена после его разрыва с либералами. Она в течение многих лет содействовала переписке Герцена с его русскими корреспондентами -- на ее имя поступали письма Герцена, пересылавшиеся через посредство М. К. Рейхель. Астракова пронесла через всю свою жизнь демократические убеждения, она была горячей поборницей женского равноправия. Обладая несомненной литературной одаренностью, она успешно дебютировала в 1857 г. на страницах "Современника" автобиографической повестью "Воспитанница", в том же году в "Литературных прибавлениях к "Московским ведомостям"" появились ее "Воспоминания о Тропинине", у которого она училась живописи в начале 30-х годов. Но главным ее литературным трудом явились воспоминания о Герцене, над которыми она работала в 70-х годах по просьбе Пассек.

Полный текст воспоминаний Астраковой остается неизвестным -- они дошли до нас только в составе книги "Из дальних лет" -- в более близком к оригиналу виде на страницах PC, с значительными сокращениями и правкой Пассек в отдельном издании ее записок. Печатаемый в настоящем приложении текст воспоминаний Астраковой, обнаруженный в 1955 г. среди ее писем к Пассек, является единственным фрагментом, сохранившимся в автографе. Начальные страницы этого фрагмента использованы в книге Пассек, преимущественно в главе 42 "Т. Н. Грановский", но рукопись содержит некоторые эпизоды и детали, не появившиеся в печатном тексте. Укажем для примера на превосходную характеристику Н. А. Герцен как "русской женщины, которая, выросши под гнетом деспотов, сумела развить свой ум, душу и сердце и стать наряду с замечательными личностями -- как женщина, как жена, как мать, и вместе с этим она не была чужда общественных интересов...". Большая часть рукописного текста в книгу Пассек не попала, как уже было сказано во вступительной статье, по цензурным соображениям. Главное место в этой части занимает рассказ об отъезде Герцена за границу -- прощальный ужин у Грановского и проводы отъезжающих друзьями на станции Черная Грязь. Об этих эпизодах очень коротко упомянул Герцен в "Былом и думах" (Г, т. IX, стр. 222) и в "Письмах к будущему другу" (Г, т. XVIII, стр. 90--91). Очень скупо говорится о проводах и в воспоминаниях М. К. Рейхель. Астракова же рассказала об этом подробно, со многими живыми деталями. Ее рассказ тем более важен для биографии Герцена, что, кроме нее, никто из провожавших не оставил воспоминаний об этом событии.

Воспоминания Астраковой, впервые опубликованные в ЛН -- т. 63, стр. 541--559, печатаются в наст. изд. по автографу (ИРЛИ, ф. 430, ед. хр. 11, лл, 16--24).

1 Имеется в виду Мария Федоровна Корш, сестра Е. Ф. Корта, участница дружеского кружка Герцена 40-х годов. В обрисовке М. Ф. Корш отразилась личная неприязнь к ней Астраковой.