Накануне отъезда, то есть 19 генваря 1847 года9, вечером, все съехались к Грановскому; мы с Наташей после всех, так как она непременно хотела уложить сама детей и удостовериться, что они покойно заснули. Приехавши к Грановским, мы нашли всех уже в сборе: Корши, Кавелины, Н. А. Мельгунов, В. П. Боткин, П. Г. Редкин, Кетчер с Серафимой, Щепкин Мих. Сем., мой брат Сергей Ив., (может быть, кто и еще был, но память изменяет мне) {Отъезжающие: Александр, Наташа, Луиза Ивановна, Марья Каспаровна и Марья Федоровна Корш. (Прим. Астраковой.) }. Странный это был вечер! Сначала так тихо, тихо было; дамы сидели как-то отдельно, кучками, и тихо, печально разговаривали, мужчины ходили взад и вперед по комнатам, то парами, то сходились вместе, перебрасываясь незначительными фразами, -- всем было как-то не по себе, точно съехались на похороны и ждут выноса... Некоторые старались острить, шутили, но все это замирало, и снова все впадали в какое-то раздумье. Напились чаю, и Наташа попросила меня съездить посмотреть на детей (самое ее не пустили, так как она ужа очень была утомлена). Когда я вошла в дом, меня охватило какой-то пустотой, -- у меня сердце заныло от предчувствия чего-то страшного, я испугалась и побежала в детскую, но, слава богу! -- дети все трое спали спокойно, кормилица Таты, Татьяна, что-то укладывала, так как она провожала свою Тату до границы, а Вера Артамоновна тоже бодрствовала и велела успокоить Наташу, что она ни на минуту не уснет, пока мы не возвратимся домой. Выходя из дому, я встретила на лестнице Константина Сергеевича Аксакова, который приехал было проститься с Герцеными. По просьбе Луизы Ивановны, я зашла и в ее дом, где застала Прасковью Андреевну Эрн (мать Марьи Каспаровны) расхаживающею по комнатам в очень невеселом расположении духа. Наконец я поторопилась возвратиться к Грановским. Мне было досадно на себя, но я не могла удержать слез во всю дорогу, так что, приехавши, я боялась сразу показаться Наташе, -- умылась и, притворяясь улыбающейся, рассказала ей все подробно { Далее зачеркнуто: чем она была очень довольна.}.

Когда поужинали, начали пить шампанское, и первые тосты по очереди пили за здоровье отъезжающих; сделалось шумно, очень шумно, но невесело... В. П. Боткин несколько раз пел Pantorilla {Впоследствии в шутку так его и прозвали: "Панторилья", (Прим. Астраковой.) }10, Мельгунов ему аккомпанировал, все смеялись -- но весело не было!! Чем позднее становилось, чем ближе была разлука, тем больше лилось вино, тем сильнее становился шум, но странно} все много пили, даже дамы должны были пить, а между тем нельзя было сказать ни про кого, что "о" пил много" -- все были трезвы; так нравственное я пересиливает всякое физическое явление -- здесь горе разлуки действовало отрезвляюще. Наконец Наташа первая встала, взяла бокал (она не могла пить вина) с шампанским и сказала: "Друзья! Пью в благодарность за вашу дружбу и дай бег, чтобы мы увиделись снова так же горячо любящими друг друга, как расстаемся. Прощайте! Пора!.." Все руки протянулись к ней с своими бокалами, и все дружно кричали: "До свиданья! До радостного, скорого свиданья!.." Мы с Наташей уехали прежде всех: ей хотелось поскорее взглянуть на детей и лечь. Ведь завтра еще волнение -- прощание, слезы...

Согласились все провожать Герценых до Черной Грязи и поручили моему брату Серг. Ив. нанять (кажется) не то десять, не то пятнадцать троек, -- когда он пришел в Дорогомилову слободу я стал нанимать, то ямщики диву дались и, похлопывая руками, говорили: "Вот так проводы! Да так только царей провожают..."

19 генваря я встала с тяжелой головой, потому что почти не спала всю ночь, -- на душе было так тяжело, что, право, едва могла дышать. Как ни толкуй, а есть в человеческой натуре что-то такое, чего еще нам не умеет объяснить наука и что, вероятно, со временем легко объяснится -- "ящик просто открывался!" Я говорю о предчувствии -- мне кажется, мое внутреннее я мне тогда же сказало, что мы расстаемся навсегда!..

Вероятно, многим знакомы те последние мгновения, которые проводят отъезжающие и провожающие вместе. Отрывистые фразы, пустые вопросы: взяли ли то, не забыли ли это? -- иногда пожатия руки, короткие слова счастливых пожеланий...

Наконец заскрипели полозья, возки поданы { На полях приписка рукой Астраковой: Возки Александр заказывал сам, более удобные для дороги с детьми.}, некоторые тройки тоже. Все собрались в кучку в зале. Наташа попросила присутствующих, по русскому обычаю, всех сесть. Кто-то сказал: "Пора",-- все встали, невольно перекрестился каждый, и начались прощанья... Пора! пора! -- и все буквально побежали садиться в экипажи... Это было, должно быть, уже часа в три.

Что-то очень скоро примчались на Черную Грязь, где в гостинице уже было все приготовлено для чаю (кажется, вперед со всей провизией для чаю и ужина был отправлен Зонненберг) ; две большие комнаты заняли мы; кроме троек, еще приехали на своих лошадях Мельгунов с женой, Редкий и, кажется, Боткин. Поезд был огромный, и прислуга в гостинице, так, как и ямщики, удивилась; старожилы из них говорили, что они не запомнят, чтобы кого-нибудь провожало так много народу. Все время в гостинице провели очень шумно. Изъявлениям дружбы, вечной преданности и любви не было конца; кажется, дюжины две шампанского было выпито и еще послали куда-то по соседству, где взяли за каждую бутылку вместо трех по пяти рублей. Мельгунов привез с собою огромный страсбургский пирог, другие тоже захватили с собою разных разностей, чего я уже и не помню {Еще прежде мы все обменялись с Герцеными разными вещами на память. Наташа всем дала по браслетке, сделанной из ее золотой цепочки. Я нечаянно потеряла эту браслетку и, как ребенок, плакала об ней. И странно, одновременно и Наташа потеряла мой подарок -- лорнетку. (Прим. Астраковой.) }. Что-то уже поздно вечером собрались в путь Герцены, и все высыпали на дорогу провожать их; такой был шум от общего крика всяких пожеланий, что ничего нельзя было разобрать. Наташа с Александром, Сашей и с кормилицей Татьяной, у которой на руках заснула Тата, уселись в один возок, а Луиза Ивановна с Колей, Марья Каспаровна и Марья Федоровна сели в другой (кажется, так); Зонненберг, как провожатый, в каком-то зеленом егерском костюме, чуть ли не с кинжалом за поясом и в папахе, был так смешон в своем необыкновенном безобразии и с своими необыкновенными любезностями с дамами. Он поместился на козлах. "С богом!" Полозья снова заскрипели, возки покатились, и скоро по дороге, покрытой белым снегом, они замелькали неопределенными точками.

Все засуетились, отыскивая свои тройки. Грановский, совсем охмелевший, не хотел садиться на свои сани; Кавелина положили уже, хотя он что-то все болтал, и наконец с ним случилось то, что называется "Фридрих-вон!" Он с женою ехал вместе с нами, -- брат сидел с ямщиком к нам лицом, а мы втроем в заду саней, Кавелин, разумеется, с краю, свесивши голову на дорогу, иначе нам бы от лего пришлось плохо. Говорили, что и с другими дорогою много было проказ -- шампанское сказалось...

Дорогой нам пришлось расхохотаться, уже подъезжая почти к Москве и когда Кавелин немного отрезвился. Надо заметить, что мой брат Сергей Иванович никогда ничего не пил из спиртных напитков и ему они были даже противны, но при проводах Герцена, когда все налили последние бокалы, он тоже налил себе буквально один глоток шампанского и выпил за здоровье отъезжающих, что возбудило общий восторг, за что Герцен обнял и расцеловал брата и даже Наташа поцеловала его в лоб. Когда же мы ехали уже домой, то брат вдруг заговорил: "Знаете что, господа, -- ведь я пьян!" Мы с женой Кавелина расхохотались, а Кавелин разразился ругательством: "Еще ты смеешь говорить, негодяй, что ты пьян! а! выпил с наперсток, да и хвастает, что он пьян!!" В самом деле было смешно, и мы разъехались по домам не переставая смеяться над трезвым пьяницей11.

Итак, Герценых уже нет в Москве! Чувство, которое охватило меня при этой мысли, мудрено описать. Мне казалось, что с отъездом Наташи все для меня умерло -- интересов не осталось никаких. Жизнь интересна тогда, когда ее можно делить с кем-нибудь во всех ее проявлениях, а у меня не оставалось никого, кто бы мог заменить мне ее. В первое время отъезда я как будто поверила и тому, что и оставшимся друзьям Герценых тоже нехорошо живется без них. Кажется, первый Грановский вызвал всех на то, чтобы съезжаться по очереди друг у друга, в память Герценых; и действительно, до самой весны не прекращались эти съезды; мы бывали друг у друга, толковали об отсутствующих, первый бокал пили за них, и потом, когда кто получал от них письмо, то обязан был или тотчас извещать всех о нем или даже передавать друг другу. В мужском кружке воспоминание о Герценых было очень горячо, и мне тогда казалось оно совершенно искренно. Впоследствии я убедилась, что искренность была на стороне немногих, но в кружке дам вовсе не было ничего сочувственного; они очень равнодушно отнеслись к отъезду друзей, и если при случае и выражали свою будто грусть по них, то это было, видимо, напускное, вовсе неискреннее. Я уже говорила прежде, что дамы не очень любили Наташу, и раз как-то Грановский, в порыве дружеского разговора с Наташей, сказал ей даже о близкой ему личности: "Она вас не любит, потому что завидует вам, но я уверен, что, узнавши вас ближе, она будет вся ваша". Но этого не случилось, потому что в кружке было всегда третье лицо [М. Ф.], которая мешала всем сближаться, кто только был настолько слаб, что верил ее лицемерной дружбе. Ник как-то сказал об ней уже позднее: "Эта личность -- хорошая двуличневая материя!" 12 Да, и эта материя, быть может, была первоначальною причиной последующих несчастий бедной Наташи. По ее же сообщениям, здесь быстро отрекся весь кружок дам от Наташи и заговорил с таким злорадством о ее жизни (будто бы дурной) за границей, что я решилась покончить все отношения с этим кружком, так как он сделался для меня невыносимо противным. Странно было вот что: когда не стало Александра в кружке мужчин, то ими овладели мало-помалу самые мелкие дрязги и сплетни, чего при нем никогда не было; я помню хорошо, что в беседах кружка никогда не было ни одной злостной сплетни; были шутки, остроты, но это не было направлено с предположенной целью повредить какой бы то ни было личности. Личность Александра как бы ограждала всех от влияния мелочных дрязгов, -- если что и прорывалось, то он всегда умел это обратить в шутку и показать вид, что это и не могло быть иначе, как недостойное внимания дело, или обращал данный вопрос в научную форму, и тогда начинались философские прения.