3
Т. А. АСТРАКОВА -- ГЕРЦЕНУ
<Москва.> 1853. Генваря 8/20
Да, это правда: деньги, семейное счастье и здоровье, каково бы оно ни было, -- всем этим надо было пользоваться и довольствоваться... зачем было гнаться за лучшим?.. Боже мой! Боже мой! Сердце обливается кровью, как вспомнишь, что было и что есть... и на что все это и зачем?!! Из некоторых слов сестры 1 и теперь из твоего письма я начинаю понимать, что в ее жизни 2 разыгралась страшная драма, драма, за которую она поплатилась жизнию. Так и должно было быть: она, чистая, высокая в понимании и в исполнении своих убеждений, не могла изгибаться по воле людской прихоти -- она стояла прямо, смотрела гордо, терпела, терпела и, наконец, сломилась... Странная, неотступная мысль душит меня (мысль, быть может, слишком гордая, слишком самонадеянная, но, тем не менее, неотступная до того, что я решаюсь ее высказать тебе). Мне сдается, что я духовно была очень близко связана с ней, что ни с кем и никогда не была она так откровенна, как со мною; была ли то невольная симпатия или она чувствовала мое влечение безграничное к ней, только часто и много она говорила со мною о таких вещах, о которых, вероятно, если никому еще, так очень немногим говорила; вот эти-то размышления породили, должно быть, во мне мысль, что если бы я была там, возле нее -- драмы бы не было. Много значит постороннее лицо, но преданное всей душой и готовое на все, чтобы предупредить зло! И я чувствую, что у меня хватило бы силы бороться за нее! -- и боже мой! Как страшно вздумать, что все это могло бы быть, но... не было, а ее нет, и ничем не поправишь того, что уже совершилось. Фу! Как тяжело и душно!.. Так бы и расшиб голову, -- а душа так и замирает, и голова трещит.
И что же! Везде люди, во всем они, -- им мешает чужое счастье -- они всё хотят разрушать, а не сооружать.
Сплошного зла стоит твердыня!
Царит бессмысленная ложь.
Поневоле скажешь старинным высокопарным слогом: "О люди! Порождение крокодилов!"3. И после этого стоит сближаться с людьми? разве для того, чтобы после проклинать и их, и себя, и всё на свете... Я теперь очень помню твою умнейшую фразу: "Чем ближе (с человеком), тем дальше, и наоборот". И это непреложная истина. Есть исключения, но они так ничтожно малы, что их нельзя брать в расчет. С тех пор, как я разошлась с известными господами (разумеется, без всякой разумной причины), я уже гляжу на новые встречи с известным arrière-pensée {задней мыслью (франц.).}, стараюсь быть любезна, мила и с затаенною желчью принимаю дружбу, которою так легко дарят, чтобы после с гордостию сказать (как и сказала про меня одна известная дама4): "Как ей в голову пришло, чтобы я могла быть дружна с нею!", а прежде, разумеется, наедине (вероятно, из предусмотрительности), она же упрекала меня, что я не верю в ее дружбу и сама так холодна к ней -- и когда я поверила, она расхохоталась... Но что всего обиднее, что так погрешают не одни женщины, а даже и мужчины: лучшие из них стыдятся признаться в теплом чувстве -- все, вишь, это романтизм -- смешной и нелепый! и, чтобы не быть смешными, они делаются гадки и подлы. С нетронутой, незараженной и теплой душой остался, кажется, один твой брат Огарев -- он не стыдится слезы, которая выбежит у него из глаза от горя или радости.
Да боже мой!.. а ее-то все нет и нет... и нет... и эта мысль еще более возбуждает желчь против всех -- против этих гнусных друзей. Я помню, как она говорила мне, собираясь уезжать: "Таня! Я уезжаю с радостию: мне душно и тяжело здесь -- я так всех люблю, а они не понимают меня! Не могу я сделаться тем, чем они хотят, да и на что? Год, два разлуки образумят их, и тогда они увидят, с какою полнотою я люблю всех, и как они несправедливы ко мне!". Бедная! бедная! Как обманулась она -- они и теперь ее не поняли, да они и недостойны ни понять, ни оценить ее. Мир им! -- чтобы не сказать чего-нибудь хуже. Одно скажу я: как ни скверно умереть самому, но переживать друг за другом близких душе -- невыносимо сквернее...
А ведь не будь люди-то гадки, будь ей потеплее, поприветнее здесь, она бы, верно, не уехала, и, может, кто знает! не было бы того, что есть... Смотрю на ее портрет -- так и смотрит на меня, как живая, улыбается так мило, и слышу, как говорит мне: "Глупенькая моя Таня! да о чем же ты плачешь -- ведь мы увидимся скоро, скоро... ну, не плачь же!". -- Эх! Зачем нет у людей в душе и сердце дверки, в которую бы можно было заглянуть, -- тогда бы не было ни недоразумений, ни ошибок. Странное желание иногда душит меня -- я бы вот сходила на ее могилу, выплакала бы на ней все свое горе об ней, и, кажется, легче бы было, тише бы стало горе при могильной тиши, и, быть может, добрее бы стала, а то вот желчь так и кипит, так злость и разбирает -- посмел бы кто теперь мне сказать что про нее! Чувствую, что я наделала бы глупых грубостей... впрочем...