-- Объ этомъ не безпокойтесь, только позвольте взять-то, да вашимъ хлѣбомъ кормить.
-- Возьми, возьми! Ну, а бабу-то бы взять да за мужика отдать -- вѣдь невѣстъ-то у насъ мало, Прокоша, право, поговори ты съ бородой-то.
-- Нечего и говорить, онъ ни подъ какимъ видомъ не хочетъ, чтобы мать была въ одномъ мѣстѣ съ дочерью,-- лучше и не толковать объ этомъ, онъ ужь очень золъ на бабу.
-- Вотъ лучше бы ты дѣвочку-то отдалъ куда нибудь, а бабу-то бы взять, говорятъ, она работница такая.
-- Ну какая она работница, помилуйте! сколько лѣть жила хозяйкой, избалована. Да нѣтъ, мнѣ очень хочется дѣвочку-то взять, я вотъ какъ поѣду и уговорюсь съ Звѣркинымъ, когда за ней прислать.
-- Ну, какъ знаешь, Богъ съ тобой, вѣдь вы мать непослушаете.
Прокофій Петровичъ промолчалъ и, пройдя раза два по комнатѣ, гдѣ сидѣла мать, пошелъ отъ нее къ сестрѣ и сказалъ, что дѣло слажено.
Когда узнали въ домѣ о намѣреніи Прокофія Петровича взять чужую дѣвочку и воспитывать ее какъ родную дочь, начались разнаго рода толки и сужденія и почти всѣ хоромъ рѣшили, что эта дѣвочка должна быть родная дочь самого Прокофія Петровича. Но это была неправда.
Недѣли двѣ спустя послѣ описаннаго разговора, наканунѣ Рождества, часу въ шестомъ вечера, въ сельскомъ домѣ Чихиныхъ свѣтилось огня болѣе обыкновеннаго,-- у нихъ служили всенощную. Сама Чихина стояла впереди всѣхъ и молилась усердно, что, впрочемъ, ей не мѣшало замѣчать за остальными присутствующими, кто и какъ молится. Сзади ея, въ нѣсколькихъ шагахъ, стояли всѣ дочери,-- сыновья стояли въ сторонѣ у оконъ. Въ боковыхъ дверяхъ, ведущихъ въ корридоръ, и въ самомъ корридорѣ столпились всѣ лакеи и дѣвушки и преусердно клали земные поклоны, посматривая со страхомъ на госпожу свою. На дворѣ былъ страшный морозъ, мѣсяцъ ярко освѣщалъ всѣ предметы и изъ оконъ дома можно было видѣть малѣйшее движеніе на дворѣ. Въ половинѣ всенощной на дворѣ заскрипѣлъ снѣгъ, по двору ѣхали деревенскія сани, запряженныя въ одну лошадь. Старшій Чихинъ пристально посмотрѣлъ въ окно, потомъ далъ знакъ головою средней сестрѣ и она вышла. Мать подозвала къ себѣ Прокофія Петровича и спросила, куда онъ послалъ сестру.-- Привезли мою дѣвочку, отвѣтилъ онъ, и отошелъ опять на свое мѣсто, а мать сдѣлала губами презрительную мину и начала быстро молиться, какъ бы желая скрыть отъ сына свое неудовольствіе.
Въ дѣвичьей, куда вышла Ольга Петровна, уже стоялъ человѣкъ въ нагольномъ полушубкѣ, весь обмерзшій. Онъ держалъ на рукахъ ребенка, завернутаго въ большую женскую шубу, почти окоченѣвшаго отъ мороза,-- это была Соня, дочь Звѣркина. Ѳедосья, по приказу барышни, взяла Соню къ себѣ на руки и отнесла на верхъ въ комнату Ольги Петровны. Тамъ она сняла съ Соно все дорожное, завернула ее въ свою заячью шубку и посадила ее на лежанку. Бѣдная дѣвочка, повидимому, не понимала, что съ ней дѣлается, и смотрѣла съ боязнію на всѣхъ окружающихъ дѣвушекъ и лакеевъ, которыхъ изъ любопытства набралось около нее довольно много. Наконецъ, оглядѣвъ незнакомыя лица, она тихо прошептала: мама! мама!