Арина Матвѣевна ломала себѣ руки въ отчаяніи и ходила какъ помѣшанная. Наконецъ она рѣшилась, во что бы то ни стало, видѣть своего ребенка, и вечеромъ, ушедши тихонько изъ людской, гдѣ ее приказано было караулить, она вбѣжала быстро въ господскій домъ, и отчаяннымъ голосомъ начала кликать свою дочь, бросаясь во всѣ комнаты какъ безумная. Всѣ въ домѣ переполошились, господа выбѣжали изъ своихъ кабинетовъ и приказали вытащить вонъ непутную бабу (такъ они именовали Арину Матвѣевну). Два лакея схватили ее, но она сильно рванулась у нихъ изъ рукъ, освободилась, всплеснула руками, еще разъ вскрикнула: Сонюшка! и безъ чувствъ упала къ нимъ на руки. Арину Матвѣевну лакеи вытащили изъ дому и какъ непутную бабу, которая не стоить никакого сожалѣнія, оставили и ушли въ комнату. Ѳедосья, услыхавши сверху шумъ, и узнавши въ чемъ дѣло, бросилась къ Аринѣ Матвѣнѣ; нашедши ее на дворѣ, она привела ее въ чувство, отвела въ людскую, и старалась, но возможности, утѣшить, обѣщая показать ей Соню. Но, раздраженная женщина не понимала никакихъ утѣшеній, не вѣрила ни въ какія обѣщанія. Блѣдная, растрепанная, съ безсмысленными глазами, она сидѣла на лавкѣ то заливаясь горькими слезами, то, улыбаясь, говорила отрывисто:
-- Нѣтъ, я не отдамъ вамъ моей Сонюшки! Вы звѣри, изверги! Вы выпьете у нее кровь по каплѣ Я украду ее, украду.... уйду въ лѣсъ съ ней. Собственными руками задушу ее, а не оставлю вамъ ее на посмѣяніе. Вы будете ругаться надъ ней.... Сонюшка! Бѣдное мое дитятко! Сонюшка! Сонюшка!... И Арина Матвѣевна быстро вскакивала, хотѣла бѣжать, но силы ее оставляли и она падала безъ чувствъ.
Много столпилось народу въ людской, чтобы посмотрѣть на отчаяніе бѣдной матери, но никто не хотѣлъ ей помочь. Въ толпѣ слышались часто слова: -- "Экъ разнѣжилась, словно барыня какая." -- "Не смыслитъ" глупая баба, проговорила какая-то женщина: -- что противъ господской воли нельзя итти." -- "Ну, какъ вамъ не грѣхъ обижать ее, говорила Ѳедосья: -- точно у васъ нѣтъ своихъ дѣтей. Ну кабы отняли, не такъ бы заголосила." -- "Экъ выдумала насъ сравнивать съ непутной бабой! Наши-то дѣти законныя." -- "Ну! ну, законныя! Бога-то вы не боитесь", говорила Ѳедосья, стараясь сперва успокоить мать Сони; но та не слушала ничего и шептала про себя: -- украду, украду мою голубушку,-- уйду съ ней,-- уйдемъ.
Ѳедосья со слезами оставила Арину Матвѣевну, но ея несвязныя слова навели на нее страхъ, она побоялась показать ей дочь, чтобы она не отняла ее и не убѣжала съ ней.
На другой день рано утромъ, мимо господскаго дома ѣхали деревенскія сани, запреженныя въ одну лошадь, кучеромъ сидѣлъ дюжій мужикъ, а возлѣ него сидѣла женщина, въ синей китайчатой шубѣ, обвязанная кашемировымъ платкомъ. Она была блѣдна какъ смерть, глаза были красны, губы дрожали. Поровнявшись съ домомъ, она встрепенулась, быстро протянула къ нему руки, начала крестить его, глухой вопль отчаянія вырвался у нее изъ груди, она приподнялась на саняхъ, еще разъ сложила руку для креста, еще хотѣла перекрестить этотъ домъ, въ которомъ оставалась ея дочь, но она задрожала всѣмъ тѣломъ, еще больше поблѣднѣла и безъ чувствъ, какъ снопъ, свалилась на снѣгъ. Возникъ остановился.
-- Экая глупая баба, сказалъ онъ, поднимая ее: -- ну, чего ревѣть то, господская воля! Ну, вставай, ишь, обмерла знать. Подижь-ты! То-то свое дитя.... Вотъ господамъ-то забава, а матери-то смерть вотъ, поди! Да вставай Матвѣевна! Богъ съ тобой! И онъ силился поднять ее. Наконецъ Арина Матвѣевна встала, тяжело вздохнула, взглянула еще на домъ, еще разъ перекрестила его и молча сѣла въ сани; возникъ также сѣлъ и ударилъ по лошади, и они скоро проѣхали барскій домъ. Арина Матвѣевна много разъ оглядывалась на барскій домъ, крестила его и кланялась ему какъ живому существу, которое будто могло передать эти поклоны ея ребенку и наконецъ, выѣхавши за околицу, она горько, горько зарыдала, и всю дорогу бѣдная мать не осушала глазъ своихъ.
Когда Соня проснулась, Ѳедосья дала ей поцаловать серебряный крестикъ на бѣломъ снуркѣ, и, перекрестивъ имъ Соню, надѣла ей на шею. Потомъ дала ей приложиться къ складню -- мѣдному образу Николая Чудотворца, и повѣсила его надъ ея постелькой. Соня долго смотрѣла и на крестикъ, и на образокъ, и потомъ, какъ будто что-то припоминая, сказала тихо, смотря на Ѳедосью:
-- Мама?
-- Да, матушка, отвѣчала Ѳедосья: -- это мама тебя благословила,-- молись Угоднику Божію, чтобъ онъ сохранилъ тебя и помиловалъ.
-- Мама! Мама! начала опять звать Соня, и, не слушая увѣщаній Ѳедосьи, начала громко плакать и протягивать свои рученки, какъ будто прося отнести ее къ матери.