-- Уѣхала твоя мама, далеко уѣхала, говорила всхлипывая Ѳедосья: -- осталась ты у насъ сиротинушкой, не видать тебѣ твоей родимой,-- увезли ее отъ тебя, моя крошечка....
На эту сцену вошла Ольга Петровна.
-- Нестыдно ли тебѣ, Ѳенька, хныкать вмѣстѣ съ ребенкомъ? да еще разсказывать ей объ матери; -- да ей и поминать-то объ ней не надо, чтобъ она и не слыхала объ ней никогда!-- Слышишь?-- Не та мать, что родила, а та, которая воспитала, да выучила; вотъ и пусть она будетъ меня почитать за родную мать, а не ту непутную бабу. Фу! скверно и вспоминать то объ ней.
V.
Въ человѣческомъ организмѣ вообще, а въ дѣтскомъ въ особенности, лежитъ благодѣтельная способность забывать все со временемъ и привыкать ко всему.
Соня, хотя и не скоро, но все таки забыла и мать, и дядю, прежнюю жизнь, и привыкла ко всему новому. Съ самого начала своего дѣтства, Соня была самый болѣзненный ребенокъ, и Ольга Петровна уже начала жалѣть, что навязала себѣ на шею такое безпокойство; хотя, собственно говоря, она почти и не видала Сони во время ея страданій, но она очень сердилась за то, что Ѳедосья была неотлучно возлѣ больнаго ребенка, и Ольгѣ Петровнѣ иногда приходилось дожидаться своей горничной для какихъ нибудь приказаній.
Лѣтъ пяти Соня начала поправляться въ здоровьѣ, и Ольга Петровна поторопилась начать учить ее грамотѣ.
-- Что же, говорила Ольга Петровна: -- пора ее учить, я хоть займусь чѣмъ нибудь; а то взять дѣвочку, взяли, а какая отъ нее забава, только и толку, что пищитъ все да хнычетъ.
Сонѣ нашили разныхъ платьицъ, пелериночекъ, панталончиковъ, фартучковъ, и все это было сдѣлано въ самомъ красивомъ видѣ, такъ что, когда ее наряжали во всѣ эти костюмы и водили къ обѣднѣ или гулять, то всѣ сосѣди и пріѣзжіе любовались милымъ ребенкомъ, и говорили, что Соня мила какъ куколка. И, дѣйствительно, Соня въ своихъ раскрахмаленныхъ юбочкахъ и розовыхъ ботинкахъ, какъ и всѣ дѣти нашихъ заботливыхъ маменекъ, была похожа болѣе на разряженную куклу, которую выставляютъ на показъ въ игрушечной лавкѣ, нежели на живаго ребенка. Ольга Петровна серьёзно принялась за воспитаніе Сони; она только и дѣлала цѣлый день, что примѣривала на Соню то то, то другое платьице, или учила ее грамогѣ, и когда Соня плохо понимала ее (что было очень естественно, потому что сама Ольга Петровна никогда и ничему порядочно не училась, не чувствуя никакой потребности къ умственному образованію и развитію), то она обыкновенно цѣлый часъ безъ умолку говорила своей воспитанницѣ объ ея неблагодарности, о томъ, что она должна чувствовать и понимать, что для нее дѣлаютъ ея благодѣтели, что она у своего отца была бы простая дѣвчонка, безъ воспитанія и безъ правилъ, что ее теперь вытащили изъ грязи и ставятъ на высокую ногу, что все это она должна цѣнить и молиться Богу за своихъ благодѣтелей и стараться дѣлать все имъ угодное, и что если она будетъ неблагодарная тварь, то ее опять огдадуть къ отцу или къ непутной матери, съ которой ей придется ходить по міру изъ куска хлѣба. Соня слушала молча всѣ эти назидательныя наставленія, не понимая совершенно ихъ смысла, но, вѣроятно, испуганная строгимъ голосомъ своей благодѣтельницы, она сначала робко глядѣла на нее, потомъ блѣднѣла, и наконецъ начинала плакать; тогда Ольга Петровна, довольная чувствительностію ребенка къ ея словамь, переставала читать нотаціи и приказывала Сонѣ итти къ Ѳедосьѣ, умыться и потомъ опять садиться за ученье. Вся прислуга въ домѣ Чихиныхъ не любила Соню за то, что ее одѣвали какъ барышню и кормили съ господскаго стола. Часто въ насмѣшку ее называли сударыня-барышня и потомъ, презрительно насмѣхаясь, прибавляли: "чего смотришь, дрянь ты эдакая! залетѣла ворона въ высокіе хоромы, да и не знаешь, гдѣ сѣсть; у отца-то въ хлѣвѣ лучше бы было!" Часто также слышала Соня, какъ говорили всѣ вмѣстѣ и господа и прислуга, что зачѣмъ ее взяли, что въ ней проку не будетъ, что она будетъ вся въ мать, и пр., и пр. Мать Чихиныхъ иногда ласкала Соню и даже давала ей гостинцу, но при этомъ она всегда говорила ей, что она мерзкая дѣвчонка по рожденію, что ее надо бы прогнать изъ дому, но что она ее держитъ въ угоду Прокоши, за котораго она должна молиться день и ночь, что онъ ее взялъ къ себѣ. Всѣ эти наставленія и упреки тяжелымъ камнемъ ложились на юную душу бѣдной Сони; она старалась прятаться отъ всѣхъ, даже отъ дѣтей-ровесниковъ, чтобы не слыхать тѣхъ же упрековъ, но и это ее не избавляло отъ преслѣдованій: ее называли гордой дѣвчонкой; однимъ словомъ, какъ тихо и скромно ни вела себя Соня, она все-таки была всегда виновата и за все ей попрекали ея рожденіемъ. Бѣдный ребенокъ забывался только тогда, когда Ѳедосья брала на руки и уходила съ ней одна, или гулять, или въ свою комнату и пѣла ей русскія пѣсни, которыя и Соня вскорѣ начала пѣть вмѣстѣ съ своей доброй няней. Прокофій Петровичъ не обращалъ большаго вниманія на Соню; онъ иногда бралъ ее съ собой гулять, но не позволялъ ей ни бѣгать, ни рѣзвиться, говоря, что онъ хочетъ ее вести барышней, и потому она не должна быть похожа на простыхъ ребятишекъ; иногда онъ говорилъ ей наставленія въ родѣ тѣхъ, какія говорила ей Ольга Петровна, но это было только тогда, когда Ольга Петровна жаловалась на Соню и просила его вразумить ей, чѣмъ она имъ обазана.
Наконецъ Чихины переѣхали въ Москву, а съ ними переѣхала и Соня; ей было въ это время семь лѣтъ, и съ этихъ поръ началась для нея новая жизнь.