-- Слава Богу! сказалъ онъ: -- старики заняты и намъ съ вами можно свободно побесѣдовать.
Соня улыбнулась. Сѣрковъ сѣлъ возлѣ нея и долго, молча, смотрѣлъ на нее; наконецъ онъ спросилъ ее какимъ-то смущеннымъ голосомъ:
-- Софья Михайловна! скажите мнѣ откровенно, отчего вы съ нѣкотораго времени страшно худѣете?
-- Вамъ это кажется, Матвѣй Николаичъ! Я все такая же...
-- Нѣтъ, нѣтъ! Вы что нибудь скрываете? Я знаю, что вамъ тяжело жить съ этимъ народомъ, но я бы желалъ знать всѣ мелочныя подробности вашей жизни съ ними,-- что они дѣлаютъ съ вами?
-- Э, полноте! Ну, стоитъ ли толковать объ этомъ,-- вѣдь лучше отъ этого не будетъ.... поговоримте лучше о чемъ нибудь другомъ!
-- Вы, кажется, разлюбили меня? Я наскучилъ вамъ моимъ, быть можетъ, излишнимъ участіемъ?
-- Ну, вотъ вы и обидѣлись! Не грѣхъ ли вамъ! Я все также уважаю васъ и люблю, какъ прежде, да развѣ и можетъ быть иначе? Ну, полноте сердиться на меня, добрый другъ мой! сказала Соня, протягивая руку Сѣркову.
Сѣрковъ взялъ ея руку, крѣпко сжалъ ее, посмотрѣлъ на Соню въ какомъ-то раздумьѣ, и сказалъ взволнованнымъ голосомъ:
-- Да, Софья Михайловна, до сихъ поръ мы съ вами были друзьями....